Волга (стр. 4 )

Там – ненаглядное, глупое, главное.

Боль? Я не помню…

А разве была она?

Колыбельная

Под одеялом большого неба

Дымятся звёзды, едва затеплясь.

Летят и падают хлопья снега,

Как будто ангел играет в «тетрис».

Вот-вот антенны стальная спица

Пронзит луны серебристый вымпел.

Ну отчего же тебе не спится?

Наверное, крепкого чаю выпил.

В пушистой шали зима-старушка,

Она чистюля, не любит копоть.

Нашепчет сказок тебе на ушко

И сядет рваные крыши штопать.

И дышит сон на твои ресницы,

И гасит свечи мохнатой лапой,

А далеко, где-то за границей

Не спят, всё ждут тебя мама с папой.

Но все дороги под снежной кашей,

Занесены путевые знаки.

А ветер дует в котёл кипящий,

Как повар, ложкой снимая накипь.

Внизу, на спинах мостов горбатых,

Трамваи гибнут от обесточек,

Круглеет время на циферблатах.

Спокойной ночи, спокойной ночи.

Печаль

Ну какая у меня печаль?

Это просто недопитый чай,

Чистый лист, нетронутый пирог

И незаострённое перо.

Ну какая у меня печаль?

Только нержавеющая сталь,

И огнеупорное стекло,

И твоё покорное тепло.

Ну какая у меня печаль?

Платье, узковатое в плечах,

Тонкие витки холодных бус,

Жёсткие тиски любовных уз.

Инженерское

Ждал меня у дома, на остановке,

Возле института стоял подолгу,

А однажды розу в миллиметровке,

Приволок мне розу в миллиметровке –

Я цветок спустила в ночную Волгу.

Упрекала мягко, нахмурив бровки:

За судьбу обёртки не поручусь я.

Ты в какой сегодня лежишь коробке,

Лист помятой рыжей миллиметровки

С утверждённым планом большого чувства?

Суп

Коль нам с тобой не делить перины,

Давай присядем перед дорожкой.

Я приготовила суп куриный

С лапшою длинной, с крылом и ножкой.

Узор тарелки, стекло бокальца,

Чуть охлаждённого, как учили.

Туда плеснём на четыре пальца

Полусухого с плантаций Чили.

Прощанье скупо – моя вина же:

Пересолила да зря мешала.

Навар – как опыт: что есть, то наше,

И суп с тобою, иди, пожалуй.

Но в чью бы кухню теперь ни шёл ты,

Какие щи ни хлебал влюблённо,

Смотри, на кубик бездушный жёлтый

Не променяй моего бульона.

Когда

Когда мы разводили в день рожденья

Химический напиток из пакета

И представлялась райским наслажденьем

С кокосом шоколадная конфета,

Когда мы в дурно изданном журнале

Искали исполнителей эстрадных,

Когда у модной девы в арсенале

Был целый спектр леггинсов нарядных,

Когда брались откуда-то мгновенно

И тут же обесценивались тыщи,

Меня дразнили «дочкой бизнесмена»,

Отец же был измотанный и нищий,

Когда мечты записывали робко

В дневник, ведомый больше для потехи,

Когда звучали «Божия коровка»

и «Эйс оф бейс» со школьной дискотеки,

Когда никто не знал об интернете,

Казалась недоступной заграница,

Тогда мы были счастливы как дети.

Хотя, возможно, это просто мнится.

ОТРАЖЕНИЯ

Галина РОГОЖИНА

Этой жизни
нелепость и нежность...

Продолжение
Начало в №№ 11–12 2012, 1–2, 3–4 2013

Часть вторая

Персональнальное дело

Глава десятая

Пари

К июню пришла санаторная путёвка на мацестинские серные воды. Лучший месяц. Её отдали Катерине. Собрала чемодан: парочку платьев для вечера, парочку лёгких для дневной жары. Для пляжа сшила сарафан. Купальник, шлёпанцы или босоножки купить можно на месте. Голому собраться – только подпоясаться. Главное, историю болезни не забыть. Лечиться ж едет…

От Таупсе поезд, пройдя под нависшей над дорогой скалой, повернул к берегу моря. Невероятного, слепяще-синего. Поезд то шёл по берегу, то нырял в туннели, еле освещённые быстро мелькавшими фонарями, то вырывался на свет и медленно полз вдоль пляжей. Вишнёвка, Лазаревское, Дагомыс…

Люди сведущие стали собирать вещи – Катерина за ними.

Пустой санаторный автобус – Катерина опаздывала на один день заезда – нёсся на невероятной скорости, взлетая на пригорки, ныряя в низины. Дух захватывало. Одолев последнюю возвышенность по зелёному серпантину дороги, остановился перед лестницей в четыре десятка ступеней. У Кати шумело в голове, дрожали колени. С ужасом думала, как она одолеет эту лестницу с чемоданом.

– Я не буду вас провожать, – сказала медсестра. – Прямо перед вами – дверь в корпус санатория. Там вас встретят.

Встретили. Усадили возле самовара в уголке холла, угостили чаем со свежими булочками. Медсестра ушла, забрав документы, чтоб оформить курортную книжку. Приблизился высокий, импозантный мужчина с тростью, которой он очень виртуозно поигрывал.

– Новенькая? Проситесь в палатку.

– Зачем? – умолчав, что у неё именно и есть палатка.

– Там хорошо и с режимом более вольно.

«Как в пионерлагере?»

Двор санатория на высоком склоне, откуда далеко внизу видно Мацестинскую долину. Палаточный городок стоит перпендикулярно корпусу, чуть понижаясь по рельефу. Брезентовый снаружи домик с тремя небольшими окошками обтянут внутри белой бязью, рассчитан на четверых. Рената, женщина за тридцать, доброжелательно улыбалась. Вера Николаевна, тучная дама за пятьдесят, с тяжёлым взглядом, настораживала. Третья – совсем пожилая женщина – спала.

Врач Катерины, седой мужчина в возрасте, с коротким ёжиком волос, выстукивая пальцами грудную клетку, слушал старинной деревянной трубкой.

– Первую неделю – никаких подвигов по загоранию, никаких дальних путешествий. Не дальше горы Ахун. Сердце – ваш самый слабый орган – должно пройти акклиматизацию. Поняли меня?

– А купаться можно?

– Можно. В меру. И после сразу в тень. Договорились? Я назначу вам ванны через пару дней. Сначала не больше пяти минут. Вы строго придерживайтесь и времени, и температуры только той, что я вам прописал. Я отвечаю за вас. Записываю вас ко мне на следу­ющий приём. Посмотрим, как будет реагировать ваше сердце.

На обеде Катерина встретилась с Ренатой. Их посадили вдвоём за столик у прохода в соседний зал.

– Полная изоляция, – усмехнулась Рената. – К здешним соседям мы сидим спиной, и пересесть иначе невозможно. Познакомиться будет проблемно.

– А вы хотели бы?

– А почему бы нет? А вы?

– Мне всё равно. Не обращайте на меня внимания.

Врач оказался прав. Ступеньки и горки вызывали у Кати одышку. По утрам, пока не жарко, сидела на скамейке, обращённой к Мацестинской долине.

Лес вокруг санатория лиственный, но совершенно незнакомый: влажный, перевитый лианами, густо заросший понизу. В противоположном конце двора начиналась асфальтированная дорога, шедшая в глубину леса. Через каждую сотню метров были написаны цифры: 100, 200 – и так до 2000. Напротив каждой – садовая скамейка со спинкой. Это звалось «процедурной тропой». После ужина скамейки «занимали» для свиданий.

Темнело вечером по-южному резко и рано.

Море, самое драгоценное, неблизко: или ехать автобусом, или идти по неухоженной лесной тропе, где могли быть змеи…

Две недели Рената и Катерина вечерами ходили в кино или на танцы, но знакомых не завели. Танцующих мужчин было мало. На «белый танец» – повод для знакомств – их расхватывали активистки. Великолепный адвокат с тростью пытался приблизиться к Катерине, но она обошлась с ним холодно. И он теперь её «в упор не видел». На танцах он сидел в окружении трёх поклонниц… Первый раз Катя попала на курорт, ещё учась в институте. Ей не было и двадцати. В Крыму впервые увидела море и ажиотаж, с которым люди бросались в ненадёжные курортные романы.

Её поколение было наивно-чистым. От увиденного на юге закрепился комплекс недоверия, омрачённый её давнишними «запечными» воспоминаниями. Теперешнюю Катю устраивало, когда её приглашал на танец только седенький старичок-культмассовик.

Ренате нравился мужчина, похожий на актёра Меркурьева, но, пережив развод с мужем, допившимся до сумасшествия, активности она не проявляла. Их третья, пожилая, соседка, оказалась ворчливой домоседкой, осуждавшей всех и вся. Даже эти их невинные танцевальные походы. Между дел выяснилось: пока она выматывалась в командировках по области, занимаясь землеустройством, её супруг погуливал за её спиной. Потому её отношение к обоим полам было недоброжелательным. Четвёртая женщина, кроме посещения столовой и ванн, чаще всего спала…

Когда земля начала помаленьку отталкиваться от ног, Катя посетила гору Ахун. Одна. Рената раздражённо отказалась. Вид с башни горы Ахун похож на огромную цветную географическую карту. Это – Кавказ, знавший Лермонтова, Пушкина, Толстого.

Фотоаппарат с собой, но плёнки – дефицит.

После экскурсии по горе все ринулись в местный ресторанчик на дегустацию вин, о которых рассказала экскурсовод, нахваливая вино «Чёрные глаза». Катерина за всю жизнь ещё ни разу не была в ресторане. Ситцевые платья, тряпочные белые босоножки, начищенные зубным порошком, – их студенческие наряды летом.

В ресторанчике, присев к столу, купила себе великолепный апельсин с этикеткой «марокко». Пожилой мужчина из соседней палатки – сразу видно, свой брат, колхозник: чуть прихрамывает, пиджак висит на худых плечах – предложил ей:

– Выпейте со мной по-соседски, а закусывать потом будете.

– Не пью! – отстранилась, но он уже взял с подноса чистую рюмку и налил в неё терпкого красного вина.

– Ладно. Немного…

Катю смутила его «ухажористость», принятая как необходимый элемент курорта. Пригубила.

– А я бы вам посоветовал другое. Это вино – неважное.

Катерина подняла глаза. Кто так беспардонно обижал её соседа? Холёный мужчина того же возраста откровенно презрительно смотрел через толстые стёкла очков на колхозника в куцем пиджачке. Но, когда оглядывал Катерину, взгляд смягчался и лучился, как рюмка вина в его пухлой нерабочей ладони. Вино искрилось чисто. Катя поняла, что холёный – знаток вин, но, жалея первого «старичка», она выпила терпкое вино. Тот расцвёл и подал ей ещё один апельсин из вазы.

– Нет, вы попробуйте! – уже сердясь, настаивал очкастый.

«А‑а! Не сдурею же я с двух рюмок! Пусть старики порадуются». Катерина выпила и эту, не запомнив названия. Вино гнало кровь, наполняя тело какой-то блаженной слабостью, растапливая лёд её молодого цинизма и здравомыслия.

«Хорошее вино! Хорошие старики!»

Тот, что в очках, увешанный ремешками от фотоаппарата и от экспонометра, всё оборачивался к ней с переднего сиденья в автобусе, что-то объясняя. Она не слышала его, то ли за шумом движенья, то ли за шумом крови в голове…

На другой день он приблизился к скамейке над долиной, где Катя читала, и учтиво осведомился:

– Вы позволите?

Ей хотелось схулиганить в ответ на его допотопную любезность, сказать: «Нет, не позволю», потому что интуитивно был ей этот человек чем-то неприятен, но возраст его требовал от неё почтительности.

– Пожалуйста!

– Что читаете?

– Лермонтова.

– Да-да, Кавказ пропитан им…

И он долго говорил о Лермонтове, заставляя проникнуться почтением к его начитанности. Потом запорошил её знанием современной поэзии. Она помалкивала, прячась в тени его эрудиции.

– Вы читали последние стихи Роберта Рождественского? В журнале?

Она не знала, какие и в каком журнале. И думала только, как бы ретироваться. И поскорей…

Врач разрешил Кате длительные путешествия. Вдвоём с Ренатой они побывали в тисо-самшитовой роще в Пицунде, посетили Гагру. Катерина «достала» фотоплёнки и снимала каждую примечательность в пути. Посвятили целый световой день путешествию на озеро Рица. Прав врач: сердце стоило поберечь. Путь в горы, да и с гор, был для человека с равнинных степей рискованным. За бортом автобуса часто была видна пропасть. Специальный туристический автобус – крыша и стенка срезаны по уровню плеч пассажиров, но сверху брезентовый навес от дождя и солнца. Облака бродили так низко над головами, что задевали за шляпы – типичные шляпы курортников: блин из белого тонкого войлока, отделанный по краям кусочками шерсти высокогорных овец. Увы, путешествия не приблизили Ренату к желаемому знакомству…

Приехал Свердловский оперный театр. Катя слышала о его славе. Отправилась в город за билетами. Рената к опере не тяготела. Очередь в кассу огромная. Когда перед Катей осталось человека четыре, объявили перерыв на обед. От кассы к Кате повернулся недавний знаток вин и поэзии:

– А, это вы? Скажите же, как вас зовут? Катерина? Вам идёт это имя. А вообще-то вы – тургеневская девушка и имя вам подошло бы иное. Помните «Накануне»? Вам пошло бы имя… – он стремительно опрокинул на неё своё вниманье.

– Но я не помню, чтобы я жалела мух, как его героини, – ей хотелось надерзить, чтоб избавиться от этих нелепых комплиментов. Этот тип вызывал у неё раздражение.

– Давайте присядем на скамейку, вот сюда, в тень, ждать целый час.

Весь час от него не было покоя. Он сам напоминал ей назойливую жирную муху, от которой хотелось отмахнуться, но воспитанность ей этого не позволяла.

Когда касса открылась, он учтиво пропустил её вперёд. Ей уже не хотелось брать билеты при нём. Надо бы дешёвенькие, рубля по два, эти хрущёвские деньги так сразу облегчили карман, что было непонятно, куда они девались. Оперы эти Катя слушала ещё в студенчестве, ей просто хотелось сравнить мастерство разных театров.

«Чёртова воспитанность не даёт уйти!» Ей не хотелось, чтоб этот жирный тип понял и её относительную нищету, и желание избавиться от него. Она расстроенно мялась у кассы.

– Что вы собираетесь послушать?

– «Севильского цирюльника» и «Травиату», – ответила, не ожидая подвоха.

Он вежливо отстранил её:

– Позвольте я возьму, вместе нам будет интереснее…

«О, чёрт! Сглупила! Назойливый старичок! И, похоже, у него мужские претензии, судя по приторному тону, хоть он, наверно, раза в два с лишним старше меня. Или я так старо выгляжу?» Она не доверяла «южным» отношениям. Ничего «отеческого» в его тоне не было.

Он радостно и учтиво узнавал о ценах и удобстве мест. Катя стояла молча. Теперь ей жутко хотелось плюнуть на всё и удрать. Но эти «приличия» она ещё не умела превозмогать.

– Ну вот, отличные места – второй ряд. Я взял билеты на четыре спектакля. Вы не против?

«Спрашивать надо было заранее, чёрт возьми!» – она ужаснулась, взглянула на стоимость билетов и начала лихорадочно подсчитывать в уме, хватит ли у неё денег, чтобы с ним расплатиться, и какую брешь пробьёт это «благодеяние» в её тощем кошельке.

– Нет! – Она была в шоке.

– Пройдёмте к морю. Тут отличный вид. Вы здесь бывали? Нет? Многое потеряли!

«Вот именно – сейчас теряю».

Она не видела красот, чувствуя себя как в дурном, липком сне, но никак не могла проснуться.

– Вы опоздали родиться, опоздали на полвека.

«Что за чушь он городит? Вот влипла!» Она теряла чувство реальности от его бесконечной многозначительной говорливости.

– У неё были чёрные блестящие глаза, в них, простите, невозможно было смотреть – блестящие чёрные сливины…

«Ну, вот… Речь о каком-то романе… Предыдущем».

– …Она говорит мне: Володька…

«О‑о‑о!» Катя чуяла, как раковина души её осторожно, незаметно закрывается.

– …Да, я знал, что рано или поздно гордиев узел, как говорится, должен быть разрублен… Вы мне напоминаете её!

«Полвека тому назад?» Ирония как признак готовности к защите прорезалась в ней.

Он остановился, взял её ладони в свои – мягкие, пухлые, бабьи – и поцеловал тыльную сторону сначала одной, потом другой ладони, а она, зачумлённая, рассматривала это со стороны, как немое кино, вспомнив по ощущениям, что подобное с ней уже было. Очнулась. Раковина брезгливо захлопнулась…

– Пожалуйста, возьмите деньги за МОИ билеты.

Но он оказался непробиваемым:

– Ну что вы?! Мне перед отпуском деньжат с совхозов подбросили, я работаю главным бухгалтером в тресте. Билеты будут у меня.

«Мне-то какое дело до вашего кармана?! Государственный контролёр! Не стесняется своих поборов. Липкий типус – любитель Тургенева!» – брезгливо отстранялась Катерина.

Деньги он так и не взял. Катерина досадливо злилась, что на спектакли теперь она пойти не может. И не пойдёт. Ехать до санатория пришлось в одном автобусе с ним…

Опять Катя сидит одна на своей любимой скамейке. Подошла женщина в возрасте.

– Можно с вами посидеть?

– Конечно!

– Мы с вами обе ходим на «бромистый воротник». Помогает он вам или нет?

– Кто знает? Наверно, как и ванны: надо рассчитывать на последействие.

– Гляжу на вас, а вы всё одна и одна.

– Почему же? Жду подругу по комнате.

– Я не о том. Где ваши кавалеры?

– Зачем?

– Ну, все веселятся, вместе куда-то ходят.

– Мы тоже ходим и на танцы, и в кино, и на море, даже путешествуем по горам и долам.

– Э, не то! На процедуре наблюдала за вами. Молодая, высокая. Красивая грудь… Извините, я подглядывала за вами на процедурах, – смутилась женщина. – Кожа светится как фарфор. – Она погладила Катерину по руке от плеча до локтя. – Так и тянет коснуться этой свежести.

«Далась знакомым моя кожа! Особенно летом, когда я конопатая, вспоминают мою зимнюю «великолепную» кожу… Лялька тоже говорила, что она у меня особенная».

– Да, кожа рыжих, – рассмеялась.

Женщина недоумённо рассматривала её.

– Но вы же брюнетка?

– Да, я не крашусь. Но втайне я чувствую себя рыжей, – шутила она, – потому что от немца-прадеда по отцу мне досталась кожа рыжих. Мама рассказывала, он был рыжим и конопатым. Вот видите, эта «радость» и меня не обошла, – легко болтала Катя с женщиной, подтрунивая сама над собой, – просто за южным загаром их не очень видно.

– Но вы же брюнетка? – опять повторила женщина.

– Да. Просто на мне сошлись Европа и Азия, как у всех русских. У бабки по матери где-то прошлись татары. Цвет волос и глаз от неё. Вот генетический экскурс, – пошутила Катя.

– А вы сидите здесь как старушка! Молодость – она быстро проходит. Потом жалеть будете.

– Вы уже в том возрасте, когда жалеют? – насмешливо подтрунивала она теперь над старшей. – Но не бросаться же из-за молодости в любую авантюру? Да и не все любят конопатых, – всё хохмила Катерина над собой и над собеседницей. Вошла во вкус, видно, надоели ей постные отношения с соседками по палатке и захотелось разговора с «перчиком». – А я не люблю случайных отношений…

– Какой рационализм! А кто знает, какими они могут стать?

– По теории вероятности – здесь – временные и легковесные. Все как с цепи сорвались. Мне смешно, когда солидные люди с трудом лезут через лоджии…

– Дома кто-то есть? – перебила её женщина.

– Нет.

– Тогда в чём дело, скучная девчонка?

– Очень много всякого, начиная с ранней юности. Не стоит овчинка выделки…

– Этак может и вся жизнь пройти… Дурёха! – сказала женщина, ласково глядя на неё.

– Ох, вас бы с нашей соседкой по палатке свести, уж и задала бы она вам перцу! Совращаете?!

Обе рассмеялись…

За обеденным столом Рената глядела задумчиво в себя.

– Сегодня перед ванной ходила в библиотеку, там ленинградец играл на пианино.

– Познакомилась? – сразу догадалась Катя по томному взгляду Ренаты.

– Да. Борис. Чернявый, среднего роста, приятный в общении.

«Ну, слава Богу! Я не буду чувствовать себя виноватой».

– Приглашает после «тихого часа» поехать с ними осмотреть денд­рарий. Поедешь?

– С «ними»?

– Приятель по палате. Они в корпусе.

– Поедем.

Ждали у лестницы двое. Невысокий красивый молодой мужчина, другой – массивный, прибалтийского типа.

«На киношного фашиста смахивает», – напряглась Катерина.

Вместо дендрария провезли к ресторану. Выплыла пьяноватая дива в модном в это лето нейлоне. Всё – прозрачно-белое. Платье, бельё. «Прибалт» окинул её плотоядным взглядом:

– Вот это кра-а‑суля!

«Ну, с вами всё ясно». Катя только теперь пригляделась к Ренате: шёлковое платье, капрон, туфли. Значит, знала, куда идёт… Вот оно, женское вероломство! А Катерина – в жёлтом хлопчатом самодельном сарафане. Босоножки «наголо», причём они уже еле дышат от здешней сырости, по швам лопаются. В рестораны так не ходят.

– Приятного аппетита! – Катя собралась вернуться к остановке.

– Что ты, детка, передумала? – цинично усмехнулся «прибалт».

– Я не собиралась в ресторан. И не одета...

– Вот и хорошо, что не одета, – двусмысленно расхохотался «прибалт», перебивая её, и нагло положил руку на плечо Кати.

Она резко стряхнула руку, развернулась и пошла к остановке, бросив им:

– Дорогу я найду.

Рената двинулась за ней.

– Иди, иди, ты же знала, куда идёшь, – обозлилась Катя. – Это меня за лопушка держали!

Но Рената вернулась.

«Боишься идти одна с ними? Но почему я должна быть заложницей твоих интересов?»

В автобусе обе молчали. На ужин, в неприятную их «рыцарям» столовку, успели.

– Ну что ж, придётся МНЕ пригласить «Меркурьева» на «белый танец», чтоб познакомить его с тобой? Идёт?

Пригласила его сама Рената. Но домой привычно шли одни.

За спиной вдруг голос «Меркурьева»:

– Девушки, а почему вы сегодня дома?

Рядом с ним ещё кто-то.

– А где же нам быть? – Рената пропела томно, голос засеребрился.

– В ресторане, – ответил бас и расхохотался.

– В каком ресторане? – сердито вклинилась Катя.

– В каком-нибудь! – хохочет «артист».

– Откуда дровишки? – язвила Катя.

Второй мужчина молча шёл слева от «Меркурьева», а Катя – крайней по правому флангу. Не разглядеть в полутени двора, что там за напарник, может, опять очередной пошляк.

– Мужской секрет, – набивал цену бас, выкручиваясь.

– Какой там «мужской», – сердито прозвучал баритон невидимого, – трёп двух оболтусов.

Голос говорившего показался Кате знакомым.

– Мы и не собирались, – скучно говорит Рената.

«Кое-кто собирался», – Катя ещё не забыла предательство.

– Вот и хорошо, что не собирались, – интонации у невидимого – будто говорил с детьми, – проучили. А вот и они! Легки на помине.

Чёрный «ЗИМ» остановился возле корпуса. Зажёгся свет. С «рыцарями» сидела Марина, ходившая в таких обтягивающих брючках, непривычных в то время, что мужчины игриво запевали:

Марина, Марина, Марина,

Прекрасное имя, друзья…

…Модная чешская песенка.

Марина – сильно накрашенная, изрядно навеселе, как и кавалеры. Все трое с трудом выбирались из автомобиля.

Рената и мужчины дружно и облегчённо рассмеялись.

– Теперь проверим вас на храбрость, – насмешничал баритон, – не рискнёте ли завтра с НАМИ в дендрарий?

– Издеваетесь?! – Катерина от неловкости прикинулась клоуном. – На эту наживку нас уже ловили, – смеялась.

– Ну, если вас не устраивает дендрарий, можно покататься на глиссерах, – соблазнял баритон. – Или на пароходике – до Хосты и обратно.

«Что-то вы очень активно перехватили инициативу, мистер Икс».

– Хоть до Босфора! С вами – на край света! – ёрничала Катерина, полагаясь только на звучание знакомого голоса незнакомого мужчины.

– Познакомимся для начала, – предложил бас. – Михаил… Иванович.

– Геннадий, – откликнулся баритон.

– Ты довольна? – спросила Катя, когда шли к своей палатке.

Рената кивнула.

***

За соседним столом сегодня что-то особенно весело смеются. Хоть проси Бога перенести глаза на затылок. Ренате проще взглянуть вправо – Катя к тому столу сидит спиной, но Рената напряжённо смотрит прямо. Ждёт. Вожделенного «Меркурьева».

– Здравствуйте! – из-за портьеры соседнего зала величественный Михаил Иванович. Наклонился к Ренате: – Вчерашнее предложение в силе? Едете?

Рената кивнула. Катерины это не касается, она продолжает жевать. Но он оглянулся:

– А вы?

– Угу! – ответила Катя с полным ртом. Потом рассмеялась над собой.

– Ты запомнила второго? – спросила Рената.

– Я его даже не видела. – И обе глупо расхохотались.

За спиной Кати от стола отодвинулся стул. К их столу шагнул мужчина среднего роста, с пепельными волосами.

«Что ему надо?» Обе смотрели недоумённо.

– Что вы сказали тому дяде? – обратился он к Кате.

Она быстро сообразила, кто это, и запылала во всю щёку, но дерзила.

– Тому дяде я сказала «угу!»

– Ну, вот и умница, вот и молодец! Мы ждём вас.

Катерина взмокла от неловкости.

– Сидит рядом, смешит всех, а мы… Фу! Даже идти не хочется от неловкости…

– Девоньки, мы уж плавимся от жары, – рокотал бас Михаила.

– Что выбираем? Глиссеры или дендрарий? – уточнил Геннадий.

– Что-то у меня аллергия на слово «дендрарий». – Катя в роли ковёрного клоуна.

Застали свободный глиссер. Лихо неслись по слепящему морю. Впереди с матросом сел Геннадий, за ним, на задней скамье, Катя, рядом с ней Михаил и Рената. Эти болтали. Катя, чувствуя себя запасным игроком, в беседе не участвовала. Геннадий смотрел вперёд. Катя – вокруг и в себя. Все знали свои роли…

Глиссер то ровно разрезал воду, то резко взлетал на волне, дрожа от натуги. Навстречу мелким дождём летели отколовшиеся от встречного потока брызги, радугой отсвечивали на солнце, солью оседали на лице и волосах, солонили губы.

«Солнце. Соль. Синева. Соблазн. Счастье. Гм!» Забыв об окружающих, Катя окунулась в детство, играла в слова. В детстве «морем» была картинка с лодкой в камышах. Другое «море» – с Борисом на Волге. «Что я тут с этими чужими дядьками? Если б Борис!..» – пригорюнилась Катя.

Вернулись на землю. У морского вокзала корабль «Россия» – как многоэтажный дом.

– Посмотрим поближе? – предложил Геннадий.

Поднимались по лестницам внутри вокзала, чтобы оказаться на уровне верхних палуб.

– О чём это вы думали? Там, на глиссере, – спросил Геннадий. – Мне показалось, вы были где-то далеко.

– Да? И даже разглядели, что я что-то думала? А я и правда была вовсе не на этом море…

– У меня есть предложение, – перебивая, забасил Михаил, – предлагаю поужинать, не сходя с палубы. Кто «за» – поднимите руки.

– Обе? – ёрничала Катя, тушуясь. – Что здесь?

– Есть ресторан «Морской». – Он лукаво посмотрел на Катю. – Но так как Катя противница ресторанов, нам надо поторопиться, пока он работает в статусе столовой. Согласны?

«Так, Рената опять предала! Быстренько, однако!»

– Главное – с кем. И сегодня я в приличном платье. В купленном. 

Но съёжилась уже в дверях, оглядывая броских женщин, одетых в вечерние платья явно для ресторана.

Геннадий понял и ободряюще взял её под локоть, отвлекая:

– Посмотрите, какое сочетание красок моря и неба. Понаблюдайте, как быстро будет это меняться.

Столик выбрали у самого борта. Заказали, как все: бутылку коньяка, конфеты «Кара-Кум», цыплят табака, кофе. Долго не подавали. Видимо, жарили этих «табачных» цыплят.

Катя разглядывала, как лиловые тона неба потихоньку переливались в море, и оно лиловело, пока не стали одинаково тёмными – и море, и небо.

Цыплёнок табака оказался курицей с луком и зеленью далеко не нежного цыплячьего возраста – над этим посмеялись. Вино пили рюмками-напёрстками. Так было принято пить коньяк. Но и напёрстками можно опьянить себя. Скоро Михаил начал намекать на свой туманно-высокий пост. Геннадий подтрунивал, мол, кабы не упасть, всякое высокое кресло опасно, как кресло зубного врача. Смотрел он при этом на Катю. Они понимающе посмеивались, отмечая это понимание.

– Кто этот таинственно-важный мужчина? – дурашливо шепнула Катя, наклоняясь к Геннадию – он сидел рядом справа от неё за круг­лым столом.

Михаил и Рената так увлечены, её подтруниванья не слышат. Можно отвлечься и запасным игрокам.

– Он большой босс? – допытывалась неприязненно.

– Вы что-то имеете против начальников? – Геннадий улыбается, действие спиртного на нём больше никак не сказывается.

– У меня на них аллергия!

– Что-то часто у вас это состояние! Пора пить димедрол.

– Вместо барина теперь начальники. Особенно велики их полномочия в сельском хозяйстве, где я сейчас. Как говорил классик: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

– Грибоедов. Да?

– Кто дядя Миша? – настырничает Катя.

– Директор мясокомбината. Из Заполярья.

– Ого! – относилось к Заполярью, мясокомбинат её не впечатляет. – А кто вы?

– Горняк.

«Звучит гордо».

– И горожанин?

– Да. Миасс. Слышали?

– По карте помню – где. Урал. И сказы Бажова.

– Верно.

Официант принёс счёт, мужчины расплатились.

– Катя, вам не кажется, что мы свою роль отыграли? Давайте сбежим?! – вдруг озорно предложил Геннадий.

«Интересно, сколько ему лет? Если он собрался бегать? – Только теперь Катя вгляделась в его лицо и пепел волос. – Черты правильные, но какие-то стёртые. Потому и не заметила».

– В чём дело, Катя? – напрягся под её взглядом.

– Бежим! – ответила азартно.

«Убегали» уже явно сами по себе, ради себя.

– Катя, вы не были в Ривьере? Пройдёмся? Тут недалеко. – Взял её под руку. Когда пошли рядом, стало заметно, что он прихрамывает. – Не мёрзнешь? – провёл ладонью по прохладной её руке.

Она напряглась. Вспомнился любитель Тургенева.

Он почувствовал её напряжение и отстранился.

Город, окутанный влажной темнотой, пальмы, дыхание моря – всё сливалось в сиреневатом свете фонарей в экзотическую сказку. Иной, чем днём. Неузнаваемый.

– Странно. Безлюдный город. Как заколдованный, – удивилась Катя.

– Все в санаториях: хорошо поставлена культмассовая работа.

– А местное население?

– Они обслуживают приезжих. Это их хлеб.

«Какие богатые интонации», – заметила Катя. Модуляции его голоса выдавали интеллект.

– Я покажу тебе аллею роз. Не видела?

– Вам не тяжело идти в гору? – откликнулась. – Это ранение?

– Да, это война. С этого началась жизнь.

– Началась жизнь? С войны? – подивилась Катя.

– Да. Мы успели подрасти к войне. Но были лишь человеческой заготовкой, болванкой. Не успели даже влюбиться. В сорок втором мне было семнадцать. Закончил горный техникум. Назавтра нам – дипломы об окончании техникума и повестки.

– Добровольно?

– Добровольно-принудительно. Или дипломы и повестка, или ни повестки, ни диплома. Все выпускники техникума владели взрывным делом. Тот, кто собирался связать судьбу с забоем, уже не побоится ни взрывов, ни обвалов. Нас не надо было этому учить.

– А дальше?

– Дальше? Ты слышала словосочетание «сталинский десант»? Не слышала. Ну, политдесант? Просто прозвали «сталинским».

– Я только в сорок четвёртом пошла в первый класс.

– Забыл. Ну вот, этот самый десант. Нас забрасывали на территорию врага.

– Знаете немецкий?

– Да, недавно сдавал, поступая в аспирантуру. Нас забрасывали на нашу, но оккупированную территорию. Там я и получил первое крещение. Только приземлился с парашютом – попал прямо в лапы овчарки, натасканной на людей. Она меня мигом раздела, – он хохотнул, – оставила в чём мать родила и сломала ногу. Первый раз. – Задумался.

– Страшно было?

– Сгоряча – нет. Страшно было потом. Потом много всякого было.

Мужчина будто отмахивался от чего-то. Катя молчала. Может, человек говорит сам с собой, чтобы выплеснуть живущую в нём войну – уже полтора десятка лет.