Волга (стр. 14 )

Татьяна КОНКИНА

Татьяна Степановна Конкина родилась в 1956 году в Франкфурте-на-Одере (Германия). В 1979 году окончила филологический факультет СГУ им. Н. Г. Чернышевского. С 1980 года работает в музее-усадьбе Н. Г. Чернышевского, в настоящее время является хранителем фонда редкой книги. В 2011 году награждена почётной грамотой Министерства культуры РФ и Российского профсоюза работников культуры за значительный вклад в развитие культуры.

«Пройдут сотни лет…
и будут вспоминать о нас с благодарностью…»

«Скажу тебе одно: наша с тобою жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена всё ещё будут милы людям, и будут вспоминать о нас с благодарностью, когда уже забудут почти всех, кто жил в одно время с нами». Эти строки Николай Гаврилович Чернышевский писал в застенках Петропавловской крепости, в письме, адресованном жене, Ольге Сократовне. Чем были продиктованы эти слова? Стремлением успокоить любимую женщину в той страшной ситуации, в которой оказалась семья? Или действительно осознанием значимости своей личности и предвидением будущего духовного бессмертия?

Как бы то ни было, но не только для своих современников, а и для последующих поколений Чернышевский стал живым воплощением новой жизни в «светлом будущем», к которому он призывал стремиться. Его воспринимали как выразителя народных чаяний в периоды социальной нестабильности после событий 1861 года, а затем в годы переживания всё новых и новых политических катаклизмов, связанных с волной терроризма, сменой политического режима в стране.

Поразителен тот факт, что в эпоху отсутствия каких-либо более мобильных средств массовой информации, чем газета, личность Н. Г. Чернышевского получила столь широкую известность в России и во всём мире. Он стал духовным и интеллектуальным символом целой исторической эпохи, символом гражданского подвижничества.

Как это могло произойти? Как имя государственного преступника Николая Чернышевского, несмотря на все запреты правительства, не было стёрто из сознания народа?

Рассказали старые газеты…

Ответы на эти, казалось бы, неразрешимые сегодня вопросы хранит музейная коллекция газет и газетных вырезок конца XIX–начала XX веков. Она представляет собой своеобразный особый феномен, сочетающий в себе точность исторического документа и эмоциональность, экспрессию художественно-публицистического текста, воссоздающего неповторимые черты ушедшей эпохи. Коллекция была собрана по крупицам младшим сыном писателя, Михаилом Николаевичем Чернышевским, и насчитывает более тысячи публикаций.

Эти пожелтевшие листочки газетных текстов (некоторые из них уже очень плохо читаются), бережно наклеенные на паспарту создателем коллекции, а затем и музея, Михаилом Чернышевским, запечатлели бури страстей, которые кипели вокруг имени и судьбы Николая Гавриловича. После прочтения их становится понятной и роль периодической печати, которая возвела Н. Г. Чернышевского в сверхличность. А факт наличия публикаций о писателе в газетах уже является убедительным свидетельством огромного интереса к творчеству, перипетиям судьбы этого авторитетного гражданина и выдающегося мыслителя. Издатели сознательно шли на риск. Они знали, что обращение к Чернышевскому повлечёт либо «предостережение» со стороны цензурного комитета, либо и вовсе приостановку издания.

Начало невероятной популярности личности Н. Г. Чернышевского среди современников положило правительственное извещение, опубликованное на первой полосе газеты «Санкт-Петербургские ведомости» в номере от 9 мая 1864 года. Вот оно: «19 мая в 8 часов утра назначено публичное объявление на Мытнинской площади, в Рождественской части, бывшему отставному титулярному советнику Николаю Чернышевскому (35 лет) высочайше утверждённого мнения Государственного Совета, которым определено: Чернышевского, виновного в сочинении возмутительного воззвания и передаче онаго* для тайного печатания с целью распространения и в принятии мер к ниспровержению существующего в России порядка управления, лишить всех прав состояния, сослать в каторжную работу в рудниках на 7 лет и затем поселить в Сибири навсегда».

В этом сообщении правительство, само того не осознавая и тем более не желая, публично констатирует наличие в российском обществе сил, способствующих смене «существующего порядка управления». Назван и реальный человек, за деятельностью которого просматривалась некая новая жизнь. Даже те, кому не пришлось читать ни одной строчки, написанной Н. Г. Чернышевским, теперь ясно понимали, что Чернышевский – это тот, кто «тайно готовил свержение существующего порядка».

19 мая 1864 года над Н. Г. Чернышевским была совершена гражданская казнь. Этот день стал в его судьбе началом мученического пути и способствовал стремительному взлёту к вершинам славы и народного почитания.

Уже в следующем, 1865 году на страницах тех же «С.-Петер­бургских ведомостей» в одном из августовских номеров, несмотря на запреты, писали о Чернышевском. Здесь появился очерк под названием «Многое объясняется» из цикла «Всякие. Нечто вроде повести» А. Бобровского – это один из литературных псевдонимов А. С. Суворина[1].

Среди действующих лиц – Николай Гаврилович Самарский. В нём современники безошибочно узнали Чернышевского. Очерк Суворина стал первым художественно-публицистическим повествованием о судьбе опального писателя. Многие детали личности и биографии, отмеченные талантливым журналистом своего времени, станут обязательными приметами образа Н. Г. Чернышевского и в дальнейшем будут присутствовать во всех описаниях его судьбы и характера.

«Он был преподавателем русской словесности в одном учебном заведении, где программы соблюдались особенно строго, – Самарский не держался этих программ, а спокойно взялся за Пушкина да за Гоголя… Благодаря такой методе, он продержался в заведении, как говорится, без году неделю. Инспектор раз пришёл в его класс, пришёл в другой, в третий – всё Гоголь да Гоголь… Самарский с первого взгляда не производил никакого внушающего впечатления. Говорил он тихо, спокойно по видимому*, ничего резкого не проявлялось в речах его, и только ироническая, злая улыбка, которая сопровождала иногда слова его, оттеняла их… Он как будто рисовался этим спокойствием, которое было не что иное, как самая твёрдая уверенность в себе; это было спокойствие силы, которое, помимо диалектики – в ней тоже силён был Самарский – действовало обаятельно и неотразимо на многих. Трудно было найти человека более честного, более готового на всякое честное дело, более преданного тем убеждениям, которые он старался проводить в своей литературной деятельности и которых держался в жизни. С хорошим человеком он готов был поделиться всем; даровитому юноше он прокладывал дорогу, помогал всеми средствами; до страсти любя жену и предоставив ей полнейшую свободу, он чужд был ревности… он почти безвыходно жил в своём кабинете и не знал развлечений. Жизнь проходила мимо него, и он не имел почти возможности прямо наблюдать её и раскусить людей как следовало бы».

Вот так изображает своего героя автор: сверхчеловек, личность уникальная. А. С. Суворин делает акцент на отрешённости Н. Г. Чернышевского от страстей, всецелом погружении в осмысление судеб человечества, некоторой «чудаковатости» и отстранённости от обыденной суеты.

В 1866 году газетные очерки А. С. Суворина с добавлением новых глав были изданы отдельной книгой «Всякие. Очерки современной жизни». О Чернышевском в книгу кроме названного очерка вошла глава с рассказом о гражданской казни писателя. Описанный Сувориным безымянный «преступник», подвергшийся одной из самых унизительных расправ российской государственной системы над инакомыслящими, был также узнан современниками. «Устроен эшафот; подъезжает карета с конвойными, в толпе небольшой, за ранним временем и дождём, проходит смутный говор. Вот и преступник, в очках, с белокурой бородой, болезненным, исхудалым лицом… Приговор прочитан… Болезненное, гнетущее выражение принимает лицо преступника, когда ставят его на колени и железными кольцами прикручивают к позорному столбу. Толпа совершенно смолкла, только дождь льёт по-прежнему и мочит непокрытую голову несчастного… Но вот преступника освобождают из железных колец; он поднимается. Вдруг из толпы кто-то крикнул: «Прощайте, прощайте!» Кто сказал: «Прощайте»? Все молчат и оглядываются друг на друга. Летит букет, другой…»

Это о Н. Г. Чернышевском. Всё в очерке не только по-репортёрски точно воспроизводит ритуал казни, но и свидетельствует о глубоком и искреннем сочувствии автора, который был, несомненно, очевидцем описанных событий.

Книга Суворина в 1866 году так и не увидела свет, она была признана опасной и подверглась сожжению. Поводами к запрету книги были сочувственное изображение Самарского – Чернышевского и восторженное отношение к нему молодёжи в момент гражданской казни. Автор оказался под судом, был приговорён к двум месяцам тюрьмы, которые заменены тремя неделями гауптвахты[2]. Книга же дошла до читателя во втором издании только через 43 года, в 1909 году.

Подобные публикации о Чернышевском способствовали формированию в обществе образа святого мученика, незаслуженно страда­ющего от преследований со стороны правительства и царя. О том, что это было именно так, свидетельствуют газеты начала XX века. В харьковской газете «Утро» от 17 октября 1909 года гражданская казнь Н. Г. Чернышевского сравнивается с Голгофой Христа: «Он верил в Голгофу и, когда пришлось, взошёл на неё твёрдо, как твёрдо уповал, твёрдо знал и ясно жил.

И для нас, и для всех, кто будет жить в «пору прекрасную», Чернышевский останется редким примером героического фанатизма мысли, крепости веры, человеком редких сил, фигурой, изваянной из какого-то чёрного мрамора, не боящегося ни ударов грома, ни стрел грозы, ни самого времени, ибо и оно побеждается величием».

А газета «Вечернее слово» от 24 июля 1918 года писала: «Литературный период шестидесятых и семидесятых годов можно назвать периодом Чернышевского. Его дух царил и в публицистике, и в критике… и в изящной словесности… Это влияние усиливалось сказочным обаянием личности страдальца писателя, заживо похороненного в Сибири. Он был жив и мёртв в одно и то же время. Легенда Чернышевского, властная и таинственная, действовала на чувства и разжигала мысль. Всё, что так или иначе носило следы идейной близости к нему, было свято в глазах общества. До своей гражданской смерти он был силён своим пониманием «нового пути», своим умом и дарованием, а смерть принесла канонизацию, обратила слова писателя в евангелие[3]…»

Автор публикации расставляет акценты и выводит формулу, по которой сложилась всенародная слава Н. Г. Чернышевского: «Деятельность автора примечаний к Миллю и романа «Что делать?» оборвалась с большей неожиданностью и неестественностью, чем это могла бы сделать преждевременная смерть. Многие глубоко верили, что он воскреснет и, подобно священнику царьградской легенды, дослужит свою литературную и политическую обедню, как будто и не было мёртвых годов ссылки…

Нельзя бороться с канонизированным вождём умственного движения, и без того молодого и могучего… В действительности оно (правительство. – Т. К.) придало ему нечеловеческую силу и размеры невиданного великана.

Поразительно чуткий, он схватил сразу же настроение лучших умов той эпохи и отважно, искренно, ни в чём себя не жалея, повёл дорогой, на которую они заглядывались.

Конечно, не Чернышевский создал то необозримо-громадное течение в русской литературе и в русской общественности, которое мы называем его именем. Оно приобрело в нём чистейшее знамя, обряд и догмат, жертву для таинства вследствие чисто внешних обстоятельств, бесспорно редких и удивительных».

Огромной популярностью Н. Г. Чернышевский пользовался и как автор романа «Что делать?». Газета «Русское слово» 12 июня 1911 года, рассказывая о конгрессе международного союза избирательных прав женщин в Стокгольме, привела высказывание одной из представительниц русской делегации, врача П. Н. Шиткиной-Явейн. Она сообщала, что «на конгрессе предлагали женским организациям разных стран… устраивать ежегодно женские праздники, на которых чествовались бы женщины и мужчины, которые принесли наибольшую пользу женщинам страны… Некоторые предлагали автора «Дворянского гнезда», я стояла за Чернышевского, и, когда к моему мнению присоединились другие, мы вспомнили, что нам не придётся устраивать такого праздника, так как Чернышевский у нас в опале».

Во всём мире был оценён вклад Н. Г Чернышевского в науку. Вот что по этому поводу писала петербургская газета «Новая жизнь» 21 января 1912 года: «Ссылка
Н. Г. Чернышевского возбудила в своё время удивление всего мира, в частности в Америке. Янки писали по поводу ссылки русского учёного, что интересы цивилизации, интересы прогресса страны диктуют заботливое отношение к науке и учёным, так как материальное развитие нации всецело покоится на успехах науки… Пусть у американцев разумно всё то, что увеличивает богатства народов. Пусть разумно, по их мнению, то, что скрашивает жизнь человека, что повышает его опыт и жизнерадостность. Мы же поступаем наоборот… что неразумно с точки зрения американцев, то допустимо у нас».

Об интересе к личности Н. Г. Чернышевского, к его таинственной, трагической судьбе за пределами России свидетельствует опубликованная 22 декабря 1883 года английским журналистом Э. Нобль в газете «Daily News»[4] статья под многозначительным названием
«A Russian political prisoner» («Русский политический пленник»). Публикация носит ярко выраженный сенсационный характер: корреспонденту газеты довелось первым поведать европейскому читателю о личном свидании с русской знаменитостью – Н. Г. Чернышевским, недавно вернувшимся из вилюйского заточения. Уже первые строки публикаци дают возможность судить о реально существовавшем остром интересе европейских читателей к личности опального русского писателя: «Таинственность, которою так давно окутывалась участь Чернышевского, теперь может считаться вполне раскрытой. Я (...) беседовал с Чернышевским, слышал его историю от него самого…»

Мифы и легенды о Чернышевском

Газеты зафиксировали и распространённые в то время многочисленные слухи о Чернышевском. Они рождались в результате осмысления народом его судьбы и личности, что происходило из-за недостатка информации. «Без легенды Чернышевский и наполовину непонятен», – писала одна из газет начала XX века. А в «Одесских новостях» от 27 августа 1909 года появилась статья, которая так и называлась «Мифы и легенды о Чернышевском». В ней пересказывались наиболее распространённые легенды о Чернышевском. Ему народная молва «приписывала руководство революционным движением». Дату написания романа «Что делать?» связывали с покушением Каракозова на жизнь царя. Ходили также слухи о том, как «роман, написанный в крепости, попал в печать, несмотря на ярко выраженные в нём социалистические идеи. Молва называла различных высокопоставленных лиц, будто бы содействовавших этому… Всё это указывает на то, что силы и влияние Чернышевского представлялись прямо сверхъестественными».

В народном сознании и общественной памяти[5] к началу XX века сложился мемуарный образ Н. Г. Чернышевского, главными составляющими его стали мученичество и связанная с ним святость. Неслучайно Лорис-Меликов[6], министр внутренних дел и шеф жандармов, был намерен в 1881 году ходатайствовать перед царём об освобождении опального писателя, понимая необходимость приглушить хотя бы в некоторой степени мощное сияние ореола мученичества, исходившее от облика Н. Г. Чернышевского и способствовавшее всё большему его возвеличиванию. Александр III при переводе Чернышевского в Астрахань предупреждал, чтобы Чернышевскому «по пути его следования не делалось никаких оваций».

Сотворив себе кумира, общество осознало, сформулировало и транслировало через газету – тогда основное средство массовой коммуникации – огромное желание увековечить память о Н. Г. Чернышевском. Оно должно было выразиться в издании его творческого наследия, детальном изучении биографии, публикациях мемуаров и, наконец, в создании музея. Все эти этапы с синхронной точностью свершавшихся фактов с яркой экспрессией и эмоциональностью запечатлены в газетах конца XIX–начала XX веков.

Общественная память о Чернышевском складывалась в неоднозначной атмосфере отношения к нему. Кто-то видел в Чернышевском огромную опасность, кто-то его боготворил. Но и тех и других объединял острый интерес ко всему, что было связано с Чернышевским.

Хотим, чтобы помнили…

В 1890 году, через год после смерти писателя, впервые на страницах санкт-петербургской газеты «Новости» отразилась заинтересованность общества в сохранении памяти о подробностях жизни писателя-мученика. Здесь как о событии первостепенной важности сообщалось о том, что из Саратова в редакцию поступило сообщение о полученной местным «Листком» рукописи с подробным описанием сибирского периода жизни Н. Г. Чернышевского. Автор рукописи – один из нижних чинов жандармерии, бывший караульным при Н. Г. Чернышевском.

Десять лет спустя, в 1900 году, увидели свет воспоминания ссыльного поселенца, во многом повторившего судьбу Н. Г. Чернышевского, Петра Давыдовича Баллода[7] «Из жизни в Нерчинских рудниках в 60‑х гг.». В них описаны встречи с писателем в Александровском заводе: «Мне лично пришлось провести несколько лет в одних с ним условиях, почему, ввиду интереса, существующего у многих к этому выдающемуся человеку, думаю, нелишнее будет поделиться своими воспоминаниями… Чернышевский, кажется, меньше, чем кто либо* другой, чувствовал тяжесть ссылки. К тому же он по натуре был того типа людей, которые не любят вызывать в других сочувствие к себе, соболезнование и сожаление. Он также предпочитал говорить с теми, которые не изливали пред ним своих чувств…»[8] Впервые воспоминания были опубликованы в газете «Амурский край»[9]. Они не остались незамеченными. Как сообщало «Закаспийское обозрение», «Петербургские газеты перепечатывают из «Амурского края» интересные воспоминания о жизни Н. Г. Чернышевского в Нерчинских рудниках».

Первое десятилетие 900‑х годов стало временем, определившим пути дальнейшего развития общественного внимания к Чернышевскому. В этот период появляются материалы для биографии и ценные мемуары.

В газете «Наша жизнь» от 19 ноября 1904 года была опубликована информация о том, что «в «Закаспийском обозрении» г. Фёдоров напечатал хранившиеся у него воспоминания
В. С. Соловьёва, относящиеся к Чернышевскому».

Бывший секретарь Н. Г. Чернышевского в Астрахани и Саратове, а затем журналист, редактор «Закаспийского обозрения» в Ашхабаде – Константин Михайлович Фёдоров в этот период ведёт работу по сбору материалов для биографии Чернышевского[10]. В одной из публикаций 1905 года, в связи с подготовкой 3‑го издания брошюры «Жизнь замечательных людей. Н. Г. Чернышевский» (второе издание выпущено в свет в 1904 году в Петербурге фирмой «Комиссионер» в 10000 экз.), он писал: «Я покорнейше прошу лиц, помещавших воспоминания, статьи и заметки о Чернышевском в малодоступных изданиях, преимущественно в провинциальных газетах, не отказать в присылке мне этого материала. Буду не менее благодарен за присылку хотя бы и самых мелочных сообщений, не бывших ещё в печати…»

В этом издании впервые увидели свет интереснейшие воспоминания о Чернышевском Сергея Григорьевича Стахевича[11], ставшие непосредственным откликом на обращение Фёдорова. Несколькими годами ранее в «Закаспийском обозрении» им были опубликованы «Материалы для биографии Чернышевского», основанные главным образом на собственных воспоминаниях Стахевича о Николае Гавриловиче. Здесь была сформулирована и задача для будущего биографа Чернышевского. Мемуарист призвал «восстановить духовный облик изображаемого человека со всевозможной полнотою, точностью и яркостью…» Своеобразная перекличка с этими мыслями прослеживается в материале, опубликованном газетой «Биржевые ведомости» 26 февраля 1908 года в заметке «В литературном мире», где выражено общее мнение и сожаление по поводу того, что «мы до сих пор не имеем ни одной порядочной биографии сильнейшего по влиянию из русских публицистов (Чернышевского. – Т. К.). …Сейчас над серьёзным биографическим трудом о нём работает критик Е. В. Ляцкий…»

В газете «Утро Сибири» от 29 июля 1913 года опубликован пересказ воспоминаний, которыми поделился с автором некий старик Ф. С. Протасов: «В Сибири сейчас вы найдёте людей, которые передадут вам много интересного из области воспоминаний о выда­ющихся личностях, посетивших невольно «холодную страну тяжёлого изгнанья».

Конечно, нельзя поручиться, чтобы получаемыя* таким путём сведения отличались полною достоверностью.

Детали и мелочи могут быть извращены, но всё же оставшаяся суть интересна и ценна в смысле дополнения к мало и односторонне освещённым историческим фактам.

Вот что мне удалось услышать от одного о Н. Г. Чернышевском, котораго разсказчик* видел в 1864 году при проезде последнего через Нерчинский завод старика Ф. С. Протасова.

– Как сейчас помню, – говорит Ф. С., – ясный августовский день. Я тогда был ещё совсем молодым человеком и служил в канцелярии горного управления, по вольному найму, писцом.

Кто-то из сослуживцев заявил, что сегодня привезут важного политического преступника, какого ещё не было в Нерчинских заводах.

Естественно, всем хотелось, хотя бы одним глазком, взглянуть на такого человека. К полудню зазвенели по тракту колокольчики.

Наконец показался неуклюжий сибирский тарантас, запряжённый тройкой.

На козлах сидело двое. Мы догадались: один ямщик, другой сопровождающий преступника жандарм.

По мере приближения экипажа также двух лиц заметили и на заднем сиденьи*.

Наконец подъехали.

«Важным преступником», как мы узнали вскоре, оказался не кто иной, как
Н. Г. Чернышевский.

Он был одет в поношенное пальто с барашковым воротником и порыжелую фетровую шляпу.

Бросились в глаза длинные волосы, очки, бледное лицо, продолговатая бородка.

С трудом опираясь руками о бока тарантаса, при помощи сидящего рядом жандарма он приподнялся и осторожно вылез из экипажа.

Конвойные привели его в канцелярию. Н. Г. снял шляпу и сел на первую попавшуюся скамейку.

Измученный дорогой, запылённый, в старой одежде, он казался жалким бедняком.

Склонив низко голову, Н. Г. неподвижно сидел минут 15, а то и больше, пока не пришёл начальник.

Ч. привели в соседнюю, никем не занятую комнату. Начальник вежливо с ним раскланялся наклоном головы.

Жандармы остались за дверью, а мы наблюдали через скважины заборки.

Опросив Ч., как он ехал, какие у него имеются претензии и в чём он нуждается, начальник позвал делопроизводителя и приказал принять от жандармов сопроводительный пакет и расписаться в получении на руки «преступника».

Чернышевский ответил, что претензий у него нет никаких, а какие бы он желал заявить, всё равно его заявление не принесёт пользы.

На Н. Г. были ножные кандалы. На предложение начальника освободить его от кандалов Ч. ответил отказом и попросил разрешить ему только умыться и выпить молока.

За молоком послали меня. Когда я вернулся, в комнате не было уже начальника.

Сидел один Н. Г. Он должен был здесь почивать под присмотром дежурного писаря.

Караул стоял только у входных дверей. Дежурный потом передал, что Ч. не спал всю ночь, ходил большими шагами из угла в угол.

На разсвете* попросил снова молока. Писарь достал.

Н. Г. поблагодарил его и извинился, что ничем не может заплатить. Ночь. Он выходил в писарскую и предлагал дежурному спать спокойно:

– Спите, спите, дорогой, у вас служба. Ведь нашего брата ещё много будет, если из каждого не спать, голову потеряете. Не бойтесь, меня никто не украдёт…

Маленькая подробность: Ч. снял очки и положил на полочку. Потом очки снова понадобились, и он не мог их найти. Попросил помочь того же дежурного и, когда очки были найдены, он, улыбаясь, сказал:

– Плохо без глаз-то, когда ничего не видишь.

На следующий день Н. Г. из канцелярии перевели на гауптвахту. Проходя через комнату, где мы занимались, он тихо сказал:

– Спасибо за приют и ночлег…

Больше Ч. я не видел, хотя много о нём приходилось слышать и читать в бумагах, поступающих в канцелярию.

– Умный был человек и начальство‑то как будто его стеснялось, отличие от всех делало… – закончил разсказчик*».

Невольно эту тему продолжил Бердяев, который писал: «По пути в Вилюйск сопровождавшие его (Чернышевского. – Т. К.) жандармы передавали друг другу: «Нам сказали, что будем сопровождать преступника, а мы везём святого».

Газеты начинают знакомить читателей с иконографией Н. Г. Чернышевского. На смену нелегальным портретам, распространённым в среде почитателей писателя вплоть до конца XIX века, приходят вполне легальные, опубликованные в средствах массовой информации. В «Закаспийском обозрении» за 1899 год в полный формат газетного листа размещён графический портрет Н. Г. Чернышевского с указанием даты смерти: 17 октября 1889 года. В той же газете от 17 октября – изображение Н. Г. Чернышевского с фотографии 1888 года, размещённое на первой полосе, предваряет 600‑строчная статья К. Фёдорова « Г. Чернышевского».

К 15‑й годовщине смерти Н. Г. Чернышевского, в октябре 1904 года, «Самарская газета» размещает снимки с фотографий писа, 1888 годов, а также его автографы. Несколько позже, в газетах 1909 года, начали публиковаться изображения мест ссылки писателя и его личных вещей.

Авторы газетных публикаций зафиксировали значительный подъём интереса к Чернышевскому в этот период. В музейной коллекции хранится вырезка из газеты «Закаспийское обозрение» от 23 ноября 1904 года « Г. Чернышевского» (перепечатка из газеты «Одесские новости»): «Нынешнее молодое поколение готово принять Чернышевского за новое светило в русской литературе, о котором все вдруг почему-то заговорили». «Киевская мысль» от 30 декабря 1912 года публикует статью по поводу сорокалетия кончины Людвига Фейербаха[12]: «Фейербахинцем был и Чернышевский», при «отнюдь не неожиданном воскресении которого в новой силе и славе мы присутствуем».

В 1910 году в средствах массовой информации находит отражение спор по поводу идейной принадлежности Н. Г. Чернышевского. «Московские ведомости» признают, что «скорее всего роли отца русской революции отвечает Чернышевский, но из-за Чернышевскаго* идёт теперь спор между российскими социал-демократами и социал-революционерами…» «Одесские новости» 1 августа 1910 года в статье «Об утопиях и утопистах» пишут: «Когда недавно чествовалось имя Чернышевского по случаю 20‑летия его смерти, очень много спорили о том, к какому разряду социалистов отнести его: к утопистам или просто к идеологам-просветителям». Этот спор, начатый тогда, продолжается и сегодня.

В первое десятилетие 900‑х годов формируется круг памятных дат, связанных с Чернышевским, которые станут впоследствии всенародно отмечаемыми: это день гражданской казни Чернышевского и день его смерти. Событием, непосредственно связанным с Чернышевским, было в народном сознании освобождение крестьян от крепостной зависимости. Чернышевский и царь – освободитель Александр II – назывались тогда в одном ряду среди деятелей великой эпохи реформ.

В дни памяти Н. Г. Чернышевского, в октябре 1909 года, состоялись первые публичные мероприятия, посвящённые писателю. На страницах ряда газет появились сообщения о прошедших по этому случаю торжественных заседаниях. В частности, о заседании третьего отделения Императорского Вольного экономического общества, которое состоялось 17 октября, газета «Новое время» писала, что оно «вышло очень многолюдным. На нём присутствовали члены Г. (городской. – Т. К.) Думы, Г. (городского. – Т. К.) Совета, городской голова Н. А. Резцов. Первым говорил о Чернышевском видный российский экономист Туган-Барановский[13]. Представив доклад об общественно-экономических воззрениях покойного писателя, он подчеркнул и гражданскую значимость личности Чернышевского: «Мы должны знать Чернышевского… как учителя жизни, как духовного вождя русской интеллигенции». Воспоминаниям о частной жизни писателя посвятил свою речь М. А. Антонович, близко знавший писателя в пору сотрудничества в журнале «Современник». Он особенно подчеркнул отзывчивость и душевную мягкость Чернышевского, который старательно скрывал эти качества от окружающих, а они в свою очередь нередко «считали его неприятным, несимпатичным человеком».

Газеты «Русские ведомости», «Речь», «Закаспийское обозрение» в октябре 1909 года сообщают о состоявшемся в литературном обществе чествовании памяти «страдальца мысли и слова» Н. Г. Чернышевского в день 20‑летия его смерти. Отмечено, что публика «громкими аплодисментами приветствует раскланивающегося М. Н. Чернышевского. Затем г. Кудриным был прочитан доклад с подробными биографическими данными о покойном писателе».

7 ноября газета «Новое время» информировала о состоявшейся «в известном зале Тенишевского училища» в Петербурге «первой публичной лекции о Чернышевском», прочитанной М. И. Туган-Барановским.

«Вятская речь» в эти же дни публикует отчет о заседании промышленно-экономического отдела русского технического общества, посвящённом памяти Н. Г. Чернышевского, состоявшемся в Петербурге, в Соляном городке. Здесь прозвучало имя Ю. М. Стеклова[14], одного из первых исследователей жизни и творческого наследия писателя. Его работы о Чернышевском не утратили актуальности и сегодня. Стеклов выступил с «чрезвычайно интересным», как отметил обозреватель газеты, докладом «Экономические взгляды Н. Г. Чернышевского», в котором, в частности, сказал: «Талант его развился со сказочной быстротой; он имел все задатки быть обоснователем экономической школы… Велико чувство обиды и скорби о том, что Чернышевский в самый расцвет своего таланта был отнят у русской науки для того, чтобы быть заживо погребённым в далёкой Сибири».

Данью памяти Н. Г. Чернышевского было учреждение студенческих стипендий его имени. В газете «Новое время» от 11 декабря 1906 года помещено объявление об учреждении «при московском обществе пособия нуждающимся студентам стипендии имени покойного Н. Г. Чернышевского для увековечения его памяти». В газете «Русское слово» от 10 сентября 1910 года сообщалось о денежном пожертвовании «известного благотворителя Н. А. Шахова» на учреждение семи именных стипендий в университете, в числе которых стипендия имени Чернышевского. В «Правительственном вестнике» 19 января 1911 года вновь публикуется объявление об учреждении стипендии имени
Н. Г. Чернышевского «для пособия нуждающимся студентам Московского университета».

В Саратове стипендии имени Н. Г. Чернышевского в этот период не было. Вот что по этому поводу пишет «Вечерняя газета» г. Вильны (Украина) 19 декабря 1912 года, ссылаясь на сообщения «Саратовского вестника». Заметка называется «Политика страуса». В ней рассказывается, что министром народного образования был дан отказ «сибирскому жертвователю Х.» в его просьбе учредить стипендию имени Н. Г. Чернышевского в Саратовском университете: «Стипендии с таким названием в Саратовском университете быть не может».