Волга (стр. 6 )

– Гена! – вырвалось отчаянно, впервые назвала его таким близким, коротким именем, испуганно протянула ладони, касаясь его руки.

– Живой… – понял её панику.

Вечером – «Цирюльник», а днём – ванны. И у Геннадия, и у Кати.

Катя опускается в ванну, пахнущую сероводородом. Запах уже привычен и даже приятен. Пятнадцать минут расслабленности. Оттого, что Геннадий где-то рядом через два кабинета, Катя смотрит на своё тело его глазами. «Пропорциональное», – написано в курортной книжке. На самом деле, почему она всё время стыдится своего тела? Внушение матери? Как у Геннадия внушение о красивых женщинах? Ох, уж эти матери! Иногда портят жизнь своих детей перестраховкой.

Катя начинает рассматривать себя придирчиво. Всё – целое: без рубцов, шрамов и переломов. Длинные ноги, гибкие руки с длинными пальцами, прекрасная кожа, которой завидуют женщины и любуются мужчины. Втемяшилось: громоздка, неуклюжа, большерука, нос – бог семерым нёс – урод!

«Геннадий – добрый волшебник?» – думала сейчас Катя о Геннадии, убедившем её в женственности. Эти доверительные модуляции голоса человека, который ещё ни разу не врал ей: «Глупая, твоё тело – это же ТЫ!»

Геннадий вышел из ванны первым и занял два кресла, огороженных кадками с пальмами и олеандрами от основного пространства комнаты отдыха с топчанами. Ждал, поглядывая на дверь. Когда подошла Катя, румяная после ванны, с капельками пота на лбу, и опустилась в кресло рядом, Геннадий сказал:

– Я думал о тебе. Мы всё время говорим обо мне. Я боялся расспрашивать. Теперь ты доверишься мне? Что с сердцем было?

– История примитивно-девичья, как у Тани Лариной, которую мне пришлось играть в школьном спектакле.

– У вас тоже ставили спектакли?

– Да, у меня и мать с отчимом участвовали в спектаклях, но уже в учительских.

– У тебя мать – учитель?

– И мать, и бабушка, и отчим.

– И моя мать была учителем. А я‑то хотел тебя просить, чтобы в письме ко мне ты не написала моё имя с одним «н». Не выношу безграмотности.

– Фу! Я знаю даже значение твоего имени: родовитый, высокородный, благородный. Подходит тебе. – Она слегка коснулась тёплыми губами его щеки. Он сжал её руку.

– Так что с сердцем?

– Был шрам. А теперь, похоже, только шрамик…

– Не лукавь.

– Влюбилась в ловеласа. В отличие от Лариной, нагляделась семейных катастроф в жизни матери с отчимом-алкоголиком. Поэтому все отношения с противоположным полом переводила просто в дружеские. Но на пятом курсе всё-таки влюбилась. Отчаянно. Не красавец, но мужественный, даже грубоватый тип. Никаких глубоких, привычных ему отношений и не было. Встречи на лестницах, несколько танцулек, парочка провожаний. Это я нагнетала романтику. И сама решила положить этому конец. Нет, писем писать не стала. Предложила поговорить. Он испугался. Я предупредила, что претензий не имею, просто хочу ясности.

– Представляю, Катёнок мой!

– Едва ли представляешь… мою наивность! Дура! Он мне пояснил: «Вот от этой розовой романтики и погибают». Пояснил, что спит с чужой женой – она милая и нежная (не то что я – ледышка!), что провожает десяток девушек. Я уточнила: «Я – одна из них?» Ответил: «Нет, на таких, как ты, женятся. (Значит, я была двенадцатой?!) Я пока не намерен жениться». Говорю дерзко: «Я – тоже». Зачем же за меня решать? Просто не хочу лживых отношений. Даже дружеских.

– Он был старше тебя?

– На три года, но учился на третьем курсе, после армии. Уже там был сердцеедом. А тут – нате! «Не от мира сего» – назвал.

– Иди ко мне, Катюша.

– Знаешь, что меня особенно задело? Обозвал «ледышкой». Конечно, я была сдержанна. Но внутри кипела очень пылко. Услышав о его очередных любовных подвигах, обварила ладонь кипящим жиром… В шоке была. Видишь, как пылко…

– Родная моя! – гладил по плечу.

– Выбивая «дурь», заводила ненужных кавалеров. Его задело. Стал искать внимания. Моего. Накануне защиты мной диплома предложил: «Если у тебя ТАМ не будет получаться, возвращайся, я уйду на завод, у меня руки золотые…» Предложение при условии не­удачи. Мне не понравилось. Училась легко. В роду все – образованные люди… И – НЕ ПОЛУЧИТСЯ? Я сделала вид, что не поняла его. Перевела в шутку. Знаешь, что меня обременяет и мешает мне жить? Хорошая чувственная память. Я сразу вспоминаю опыт материнской жизни, как собственный. Я хорошо помню то гадливое настроение, возникавшее при её перебранках с отчимом. Вот потому я и проигрываю мужское предложение «ЕСЛИ ТАМ НЕ ПОЛУЧИТСЯ», то он совершит ЖЕРТВУ – бросит институт, уйдёт на завод… А потом может ВСЮ ЖИЗНЬ упрекать супругу в несостоятельности. Видишь, как запоминают всё мои чокнутые мозги? Это от недоверия к мужскому полу. Только дед был образцом для меня.

«И ты. Ты похож чем-то на моего деда, потому я так откровенна с тобой».

– Твой любимый дед – кто?

– Был пиротехником.

Геннадий обнял её за плечи.

– Прости, что растревожил. Завидую тому, кому ты достанешься.

«Ну, вот! Успокоил… НЕ ТЕБЕ. Зато всё честно».

– Доверие за доверие.

– Чем кончилось? Где он?

– Я ещё долго преодолевала себя, это научило меня прятать душу. И если бы ты не начал открываться первым, я бы отсиделась в своей раковине.

– Где он? Что делает?

– Ушёл на завод. Ради другой. Родили сына. Звать… Андреем. Больше не виделись. По сценарию мне нужно выйти замуж за генерала, – насмешничала сама над собой, пряча боль.

«Всё ещё больно! Даже отношения с Геннадием не стёрли прошлого», – удивилась сама.

– Прости, родная!

– Ты не забыл? У нас сегодня «Севильский цирюльник». Не погладить ли мне твою новую рубашку? А, Князь Серебряный?

– Не откажусь, – улыбнулся. – Читала того Толстого?

– В восьмом классе. После его вурдалаков боялась выходить в тёмную половину дома. Лампы были керосиновые.

– Поехали? А то в театр опоздаем.

Для любителей оперы подали санаторный автобус, в котором Катерине и Геннадию досталось предпоследнее сиденье. На заднем сиденье – адвокат с тростью в окружении трёх «нимф». Угощал их конфетами. Потом он стал совать коробку через Катино плечо:

– Берите! – назойливо. Явно мстил мужчине. Пару дней назад на почте, где он получал перевод, Катю он «в упор не видел». И вдруг – такое вниманье!

Катя оглянулась на Геннадия. Тот напряжённо смотрел вперёд.

«Оставляешь свободу выбора? Ах, ранимость!»

– Не хочу я ваших конфет!

Адвокат настаивал. Катя резким движением оттолкнула его руку.

В театре много знакомых глаз. Отдыхающие из их санатория.

– Я чувствую себя мухой под микроскопом, – сердито сказал Геннадий. – Любитель тургеневских девушек, кажется, смотрит на нас в бинокль.

«Вот от чего был третий ремешок у него на шее», – вспомнила Катя поездку на гору Ахун.

– Я при чём? – начала сердиться Катя.

Геннадий сидел рядом, чужой и холодный.

– Тебе было бы удобней на переднем ряду… – продолжил без смеха.

«Ревность?» – горевала она.

– Хозяйка подруги, кассир в драмтеатре, доставала нам билеты на первый ряд. Глотаешь сценическую пыль и смотришь под подолы актрис. И прикидываешь, сколько килограммов грима наложено на лицо престарелой примы, – отбивалась Катя.

Когда свет погас, он взял её ладонь и приложил к своему сердцу. Сердце буйствовало.

– Успокойся, – шептала она. – Какое нам до них дело? Не порть спектакль.

Но напряжение не оставляло его даже в темноте.

Ехать назад в автобусе Геннадий категорически отказался. Только такси! В такси всё повторилось, как в первый раз, но его это даже развеселило. Он обнимал Катю за плечи до самого санатория.

На горе было прохладно. Геннадий укрыл Катю своим пиджаком.

– Погуляем? Ещё есть время, да? – сдержанно предложил.

– Угу!

– Иди сюда! – И он решительно увлёк её к колючей беседке у лестницы.

Увитая вьющимися розами беседка была настолько тесной, что малейшее движение грозило ранением об шипы.

– Скамейка для безнадёжно влюблённых, – грустно пошутил Геннадий, – здесь можно сидеть только в тесных объятьях.

Он усадил её к себе на колени, чего никогда не делал. Обнял поверх пиджака, целовал страстно, будто пьяный. Она отвечала ему тем же. И вдруг привычно расхохотался. Чувство юмора вернулось к нему. Катя не обиделась, уже поняла – над чем. Смеялись вместе, пока он выговорил:

– Ну почему я не обнимаю свой пиджак так пылко, когда он висит у нас в шкафу?!

Ну, вот!.. Кассир с вокзала продаёт ранее заказанные билеты. Катерина стоит в очереди. Жара. Очередь огромная. Билеты кассир выписывает вручную. Потому очередь движется медленно. Геннадий ходит много раз туда-сюда от автомобиля в средине двора до любимой Катиной скамейки. Когда подходит к Кате, обмениваются взглядами. Он явно нервничает. Но говорит ровно:

– Устала? Хочешь, я за тебя постою?

Катя, стыдясь, отнекивается. Боится его сочувствия. Она то злится, что он приручил её своей нежностью и заботой, а теперь молчит, не мешая ей взять билет, то боится заплакать.

– Иди отдохни в тени, – напряжённо улыбается Геннадий.

Со скамейки смотрит Катя на его невесёлое лицо.

«Теперь любая женщина, отчуждающая его от матери, будет для неё равнозначна смерти, – думает Катерина. – Поменьше б ты, милочка, рассуждала, – укоряет она сама себя, – и проблем было бы меньше… Впрочем, проблемы-то не у меня».

Какой-то мужчина подошёл к Геннадию и удивлённо спросил:

– Серёгин, ты уже уезжаешь?

– Нет... – Не смущаясь, объяснил тому, глядя на Катю.

Тот игриво ухмыльнулся. Катерина вернулась в очередь, перед ней два человека.

«Ради сына он, может быть, сойдётся со своей женой, а я помешаю…» – всё не могла успокоиться.

– Девушка, вы будете или нет брать билет? – подтолкнули Катю.

Она виновато заспешила с деньгами.

– Место – нижнее. Нормально, да? – Взял Геннадий билет из её рук.

«Согласна ехать с тобой на крыше вагона, на буфере!» – отчаянье кричало в ней.

– Кто это к тебе подходил? – спросила, чтоб отвлечься.

– Лёва – из нашей палаты, мы его зовём «закройщик из Торжка» – думал, что я раньше времени уезжаю. А когда я сказал о тебе, у него – сразу плутовская рожа. Вечерами он пошло измывается надо мной.

– А меня вчера пожилая соседка решила воспитывать: «Порядочная девушка не должна так себя вести… Мужчина…» Я не дала ей договорить. «Как? – говорю. – Что вы знаете о моей порядочности? И о мужчине. Ваши предположения? Так они выдают ВАС. Вы, похоже, ничего хорошего не предполагаете?» Она и замолчала.

– Иди сюда! – Геннадий повёл её в «колючую» беседку, обнял и целовал средь бела дня в солёные глаза, губы, нос.

Попробовала отстраниться, но укололась об шипы.

– Вот мы их! – Геннадий оборвал несколько веточек с цветами. – Дарю! Родная моя… Что поделаешь? – Он взлохматил ей волосы. – Не горюй! – И тихо добавил: – Я сам горюю. Ну, Катёнок, ты хоть будешь писать дяде?

– Я тебя сейчас побью! – показала ладонь. Он подставил щёку. Она погладила его по ней…

Опять сидят за кадками в «ванном» здании. Чуть отчуждённые. Предчувствие отъезда чуть охладило их отношения.

– Ты довольна своей профессией? – зачем-то спросил Геннадий.

– Зачем тебе это?

– Не вяжется у меня твой характер с этой сухой профессией.

– Оказалось, не сухая. Анализ – это не бухгалтерия.

– Ты сама выбрала эту профессию?

– Нет. Вроде тебя – добровольно-принудительно. Все учителя были уверены, что стану учителем, как мать – «русаком». А у нас в селе степь голая. Ни деревца. Ни диких, ни плодовых. Затеялись сажать школьный сад. Возле колодца. Речка есть, но берег высокий. Никаких моторов, сёла были жутко нищими. Не то что теперь. Ты не жил в селе?

– Нет, чистый горожанин.

– Ну и вырастили сад.

– Экономика – при чём?

– Увлеклась – подала на плодфак. Перед экзаменами опомнилась: не моё. Дёрнулась взять документы. Надавили на совесть: кто будет поднимать сельское хозяйство? Мы же были совестливые. «Прежде думай о Родине, а потом – о себе». Сдавала экзамены кое-как, чтоб не пройти по конкурсу. Отчим уже нашёл мне место учителя начальных классов на хуторе, в глухом углу. Волновалась! Потому что это – моё. Но… Приходит вызов. Узнаю, что без этой бумажки я не получаю паспорта. Крепостная! Ну и рванула в институт. А там? Закрыли плодфак, а нас «оптом» перевели на новый – экономический. Назад ехать не хотелось…

– А после не пыталась сменить вуз?

– Нет. На втором курсе я едва двигалась, как и этот раз. Дали путёвку в крымский санаторий. Война наше поколение тоже не обошла. Терпенье кончилось?

– На тебя у меня терпенья хватит, – шлёпнул по носу курортной книжкой. – После обеда едем на море, да?

– Угу, – шутя откликнулась.

«Я совершенно забыла думать потаясь. Всё выбалтываю… А где же Рената и Михаил? Я и про них забыла. И про работу… Я словно попала в другой мир. КАК вернусь в настоящее?»

К морю после обеда пошли через лес, дольше вместе и наедине. Удалось устроиться под навесом на лежаках.

– Ладишь теперь с экономикой? – вернулся к разговору Геннадий.

– Сначала как у жены к нелюбимому мужу: чем нелюбимей, тем верней.

– Парадоксально! – рассмеялся Геннадий.

– Председатель хотел выбрать мою подружку. Но ему навязали меня. На первых порах он подтравливал меня. А я злилась. Один раз за уход на десять минут в грозу устроил мне головомойку. Я бунтовала!

– А теперь?

– Нормально работаем. Грамотен, умён. Отношения корректные. Я готовлю ему аналитические материалы. – Немного помолчав, добавила: – Недавно дал мне характеристику в партию. Не рвалась – меня туда втащили. Подозреваю, чтоб было чем пугать и «не пущать».

– Поздравляю! – иронично сказал он. – Думаешь о побеге?

– Я же собиралась в аспирантуру…

– Даже так? – задумался, помолчал. – Когда я поступал, зашёл на кафедру горного дела, а мне: вы – коммунист? Говорю: ах, извините, попал на кафедру общественных наук? – рассмеялся. – А ты – на какую кафедру хочешь?

– Хотела. На политэкономию.

– Ого! И что?

– В день экзамена умерла любимая тётка-подружка. Потом работа закрутила. Хозяйство около ста тысяч гектаров и около десятка тысяч населения. Босс и все спецы работают без выходных. Бывает, в воскресенье ко мне в окно грубо стучит кнутом колхозный конюх, не сходя с лошади:

– Иди, САМ зовёт!

Потом мы целый день изводим кучу бумаги, тонем в цифрах… Никогда не предполагала, что это так захватывает. Руководит этой страстью извечное человеческое любопытство: «А КАК ЭТО там?!»

– Страсть? В экономике?

– У‑у‑у!

– Он ещё не влюблён в тебя?

«Опять? Не то ищешь и не там».

– Что ты? Он так корректно-недоступен. В Кремль ездит. В «предбаннике» его кабинета мужики дрожат. Красивая жена – друг и соратник, и парочка сынов. Иногда она заходит ко мне. Хотя, честно говоря, это меня напрягает. Я откровенна. В селе нельзя сказать слова лишнего. Всего одна орбита. Отсюда взаимозависимость.

– Такая несвобода?

– Да уж! Недавно мне по очереди пришлось дежурить на коммутаторе. Все телефоны на нём возле кабинета босса. Только через него можно выйти на связь со всем миром. Нечаянно услышала, как председатель с редактором районной газеты за меня торговались. Как за породистую тёлушку. С каким-то мужским прихихикиваньем. Я обозлилась!

– Какого он возраста?

– Наверно, чуть старше тебя. Тоже фронтовик, был тяжело ранен и институт заканчивал после войны. Не любит соискателей учёных званий. Это меня тоже удержало от заочной аспирантуры. Неловко заниматься собой, когда люди вокруг надрываются.

– Завидую тому, кому ты достанешься. – Геннадий погладил её плечо, поцеловал где-то возле уха.

«Не тебе! Который раз уж напоминаешь…»

– Прости! Сегодня сказал. Завтра сил не хватит. Мне хуже, чем тебе. Мне с этим здесь оставаться без тебя. Не могу я испортить тебе жизнь, предложив свою переломанную. Такие, как ты, попадают в жёны или неудачникам, или подлецам. Береги себя, зря, что ли, я сам от себя тебя берёг?

– Что же ты во мне предполагаешь? Жертвенность, мазохизм?

– Не берусь классифицировать. Не раз видел в жизни. Береги себя. – Потянулся за Катиной санаторной книжкой. – Что там у нас на завтра?

– У меня? Пусто. А у тебя?

– Ванна. Я её себе отменю, если на прощанье мы с тобой поедем в Хосту.

– Я поеду с тобой сначала на ванну, а после обеда в Хосту…

Пароходик рассекал волнистую зелёно-синюю поверхность, оставляя пенный след. Ветер разбрызгивал пену.

«Солёные губы? Это ветер солёный? Или слёзы?»

– Если бы случилось в жизни моей повторить эти дни, часто мучительные для меня, взрослого мужика, я повторил бы всё так же, Катюшка, радость моя! А ты?

– Я? Мы же не обокрали друг друга?

– Нет. И удержались…

«Может, это вовсе и не пропасть?» – подумала про себя, но вслух не сказала. Он продолжил, будто слышал её мысли:

– Боюсь, что для тебя это было бы потрясением, если нет естественного завершения. Я не хотел бы причинить тебе боль, быть предателем.

– «Она его за муки полюбила, а он её – за состраданье к ним…»

– Полюбил-то первым Я. А ты этого даже не замечала. Эх, ты! Будешь хотя бы вспоминать обо мне? Я не говорю – помнить.

– Забыть?

– Ух, съем я тебя сейчас! – шутя зубами коснулся уха, но поцеловал. – Запомни: въезд сюда без меня тебе категорически запрещён. До особого разрешения.

– Сударь, – подхватила она его шутливый тон, хотя хотелось по-бабьи разреветься, – берёте абонемент на всю мою оставшуюся жизнь?

– Тебе, наверно, едва ли хотелось, чтобы у меня был Андрей, да?

– Звучит как обвинение. Зачем ты так? Не понял? Я не хочу, чтобы у твоего сына была мачеха. Ты же ему этого и не обещал? Ничего хорошего, даже среди самых хороших. А кто из нас знает хорошо даже самого себя? Гарантия на «хорошесть»?

– Парень непрост. Если я дома, ему и мать, и бабка не в счёт.

– Ты так же пристально любил своего отца?

– Не помню. А ты любила своего отца?

– Я его не помню. Когда родители расстались, мне было около двух лет. И, кажется, не по его вине это расставанье.

Помолчали. Врозь.

– Если бы ты подружилась с Андрюхой! – горячо выдохнул он.

«Мечтать не вредно… Твоя мама не даст. Да и сам умучаешься: ты редкостный тип, почти мать, а не отец. Отсюда и отношение ко мне…» – опять начала упрятывать свои мысли «в подполье» Катя.

– Наверно, он в тебя – непрост… – продолжать разговор не хотелось, они уже всё проговорили о мачехах и матерях.

В Хосте на прощанье окунулись в море. Опять шли мимо домиков, утопающих в зарослях винограда, мимо стадиона, переходили подвесные мосты, шли мимо газонов с розами и стриженых кустиков лавра. Геннадий сорвал три розы: белую, розовую и красную.

– Вот тебе все цвета моих чувств к тебе. – Всматривается в лицо. – А это, – он подошёл к кустику лавра и отломил веточку с десятком листков, – возьми. Может, щец кому сваришь с этой лаврушкой, – с горечью получилось.

– Ген! Ты же не циник… – обиделась она, искренне веря, что будет хранить эту веточку, пока та не рассыплется в прах.

Он прижал её ладонь к своей щеке. Поцеловал, не отпуская.

– Больше всего на свете боюсь – влюбишься в какого-нибудь хлыща или красавчика, «выдумаешь принца», как говоришь, и не будет больше МОЕЙ Катюши! А так оно и будет! Как плохо мне будет! А может, и тебе. Мне так и кажется, с тобой что-нибудь случится. Ты из таких, уж я это знаю, родная моя…

– Тоже мне – Нострадамус!

– Или неудачник, или мерзавец, а ты придумаешь совсем не то. И – всё пропало!

«Не можешь спасти? Зачем повторять? Я всё запоминаю с первого раза», – молча кричалось.

– …И наша разница лет, – продолжил он, – ты будешь ещё молодой и красивой женщиной, я же перевалю за полсотни.

– Я – самая некрасивая из родных женщин: бабушки, мамы, тётки и дедушкиных сестёр. Я – похожа на своего отца. Он не красавец.

«Оба мужа моей матери старше её на двенадцать лет. Видно, сверстники слишком легкомысленны для нас». Она серьёзно смотрела на него.

– Не надо, Катёнок!

– Я не сватаюсь, просто говорю то, что есть. Разница не в годах, а в пережитом. Война – твоя «первая любовь». Она заняла у тебя огромную часть души. И разделяет нас…

– Ты так думаешь?

– Я так ЧУЮ…

«…Похоронками, полученными твоей матерью». Опять прячет она главное в себе.

Назад, в Сочи, плыли полупустым пароходиком. В темноте. Медленно поднимались по лестнице у Мацесты, запоминая каждую ступеньку, как клавишу, звучащую томлением и чувственностью, которые каждого из них переполняли, но они оба сопротивлялись этому врозь. Шли молча. Слова не были нужны. Песня без слов. Слова порабощают фантазию. Звёзды обещали им страстный духовный брак. Но ортодоксальный праведник, со всеми своими комплексами и непомерными требованиями, и максималистка, со своим девизом «всё или ничего», требовали от самих себя и тех, кто дорог, так много, что их достоинства превращались в недостатки. И эта чрезмерность разделяла их.

Шли по аллее кипарисов, ведущей в тот дикий лес, которым они постоянно добирались до моря и обратно. Ничто не нарушало настороженной южной тишины, кроме шороха их шагов по гальке лесной дороги. Лес тихо дышал. Шли, обнявшись, дыша в ритме с лесом. Будто плыли в сплошной густой черноте, влажной, полной запахов и испарений. Наткнулись на забытую скамейку. Узенькую, самодельную, не то что на процедурной тропе. Тут и двум воробьям не усесться.

– Передохнём? – спросил он. (они шли всё время в гору.)

– А змеи?

– Мы их не тронем, они – нас. Просто подбери ноги и держись за меня. Так мы с Андрюхой говорим друг другу. У меня есть сюрприз для тебя, но надо дождаться рассвета.

– Так долго?

– До утра. У нас с тобой теперь всё – недолго.

– Целая вечность, – приглушённо зачем-то сказала Катя, будто забыла, что вечности у них не предвидится.

– Это я прождал тебя целую вечность, но запутался и не дождался, Катёнок мой, – целуя, обнимал, бормотал в беспамятстве, – никому я тебя не отдам…

Она осторожно пошевелилась у него в руках.

– Ты пошла со мной в «чёрную ночь». Побудем вместе последние часы. До рассвета ещё часа три. Я не буду говорить глупости, я сделаю тебе подарок. Тот, что ты любишь.

– Какой подарок сейчас?

– Секрет. Для этого нужно утро. Поцелуй меня как в Хосте, пока темно, ты ж боишься целоваться днём…

Сидели обнявшись, согревая друг друга…

– Ну, светает. Пойдём за подарком, а то ещё накостыляют.

– Что? Палисадник хочешь ограбить? – Она показала на розы.

– Увидишь. Пойдём. Тут недалеко. Сначала посмотрим, как поживают без нас наши скамейки…

– Ты меня заинтриговал.

Вышли у отметки 600, шли вверх по асфальтированной тропе… 900, 1200, 1400, 1600 – так далеко они, кажется, и не заходили – самая популярная и труднодоступная скамейка. Теперь все скамейки пусты. Опять частные маленькие дома, как в Хосте. Мостик, за которым на отшибе стоят два дома.

– Закрой глаза! – Он крепко взял её за локоть. – Закрыла? Вот и умница, вот и молодец!

Знакомые ей присказка и интонация. Она подчинилась его рукам, бережно толкающим её вперёд.

– Теперь садись.

Она почувствовала шершавую дощатую поверхность и открыла глаза. Качели! Геннадий стоял рядом, и лицо его мальчишески светилось.

– Вот он – подарок! И сейчас я тебя покачаю.

Ей было неловко за свою громоздкость. Но он так заботливо и азартно раскачивал её, его ладони тепло охватывали её талию, согревая в прохладе на заре. Ей не хотелось лишать его этого мальчишеского удовольствия, которое он, возможно, не успел узнать до войны. И на несколько призрачных мгновений был он азартным подростком, а она – той маленькой, давно забытой, счастливой Катькой, навстречу которой в дедовом доме летела слепящая, сияющая голубизна.

Глава двенадцатая

Возвращение на землю

Катя сдала постельное бельё, собрала чемодан под неусыпно-презрительным надзором соседки и понеслась в столовку. Геннадий перехватил её возле её любимой скамейки.

– Катюша, уже собралась? Молодчина!

– В столовку?

– Нет. За твоим чемоданом. Договорились с Михаилом позавтракать у него на квартире. Беги скорей, до поезда так близко!

Геннадий взял её чемодан, когда она вернулась.

– Если бы ты знала, как счастлив я каждую минуту с тобой, когда говорим, вижу тебя, касаюсь тебя, твоих волос и плеч. Запах кожи твоей пьянит меня. Даже тень твоя на прибрежной гальке – длинноногая, острогрудая – сводит меня с ума. – Он вздохнул. Он не спешил в дом, он ещё не всё сказал ей, что хотел сказать. – Вот тебе ещё шесть камешков на память обо мне. Не тяжело? – он взвешивал их на ладони.

– Нет. Они же маленькие.

«Тяжело», – хотелось сказать ей и заплакать, но делать это сейчас нельзя.

– Будешь перебирать их, как монашки чётки, – пытался шутить.

«Ты и со смертью шутил. А тут всего-то банальный курортный роман».

– Да, после такого «отдыха», – он знакомо хохотнул, так же, как при рассказе про гуся или о похоронках, когда мать не пускала его ночевать, – мне б ещё месячишко надо отдохнуть, прийти в себя, а у меня всего две недели. Поеду к сестре в Липецк, а то мать расстроится, поймёт, что со мной неладно…

– Поймёт?

– Поймёт. Сестра через две недели собирается ехать в Гудауту. Провожу её, потом – домой. Собираюсь купить «Волгу», сестра обещает заём недостающей суммы.

«Ну вот, между нами ещё материальное неравенство. Это окончательно ставит точку в наших отношениях», – подытожила Катя и загрустила, зная, что теперь уж точно не перешагнёт черту, разделяющую их, твёрдо уверенная в том, что в супружестве должно быть равенство не только духовное, но и материальное.

Он увидел её вдруг потухшее лицо, погладил по щеке, но не догадался, в чём печаль.

– Чем утешить?

«Утешать нельзя».

– Пойдём в дом, Катенька. Выдержать бы до поезда. Как?

«Иль я трезвей? Оттого что не разбужена сексуально или путаю любовь с благодарностью к этому мужчине, его доброту с добротой моего деда? А у него ко мне кроме мужского чувства, похоже, что-то вроде родительского, опекунского. Из-за Андрюшки. И потому ему особенно тяжело», – размышляла Катя.

Два окна в квартире, снятой Михаилом, были открыты настежь, в комнате стояла волглая предгрозовая духота. Грозы здесь собирались внезапно. Михаил по-хозяйски занимался приготовлением стола. Рената хлопотала на кухне. Катя и Геннадий молчали, сидя на старомодном диване сталинских времён, с округлыми валиками, и держались за руки.

Видя панихидное настроение гостей, Михаил и Рената шумно двигали стулья к столу, гремели посудой, громко смеялись.

«Нормальный курортный роман», – разглядывала Катерина хлопочущих мужчину и женщину.

– Дождь собирается, – сказала Рената.

– Мне же ехать, – откликнулась Катя.

– Есть примета, – вмешался Михаил, – дождь к отъезду – это к добру. – И, откупоривая бутылку коньяку, лихо призвал: – Давайте выпьем! – чисто русский рецепт от всех бед.

– За что? – очнулась от странной глухоты Катя.

– За всё хорошее, – предложил Геннадий. – А что – это уж каждый сам решит для себя.

– Я оглохла, – наклонилась она к Геннадию.

– Это пройдёт, это от бессонной ночи.

– Я пьяная, но скажу… Можно?

– Всем? – тихо спросил.

– Нет. Тебе. Спасибо. За всё.

– Дождь начался! – возвестил Михаил.

– Ген, дождь, а мне скоро ехать, – глупо пожаловалась Катя.

– Пусть бы он век шёл, и ты бы никуда не уехала, – нагнулся к ней Геннадий.

«Разве дело в дожде?» – трезво подумала она.

Катя подошла к окну, перевесилась через подоконник и подставила лицо под ливень, прямой как из ведра. Оно сразу стало мокрым. Тогда она молча, безбоязненно заплакала – всё равно никто не поймёт. Геннадий подошёл, встал рядом, вглядываясь сбоку в её лицо. Она смеялась губами, обернувшись к нему, языком слизывая мокрое, а глаза и дождь всё лили и лили влагу.

– Не надо, родная, мы ещё встретимся. – Гладил по волосам и спине.

– Не обращай внимания. Это бабье. Это пройдёт. Мне даже нра-а‑авится, давно не ревела так сладко, просто льётся – и всё! Не гляди на меня! Я сейчас такая страшная…

– Катя, не надо. – Он вытирал ей лицо своим платком. – Дождь перестал…

На остановке поймали такси. Рената, отправив Михаила на переднее сиденье, к водителю, деликатно усадила Геннадия и Катю рядом на заднем сиденье, видя их горестную беспомощность сейчас. Геннадий, ни на кого не глядя, обнимал Катю за плечи, целуя щёку, глаз, ухо, обращённые к нему, гладил руки и говорил, говорил, говорил:

– Я очень прошу тебя, очень: береги себя. Если не ради себя, то ради меня. Ладно? Запомни: я очень этого хочу. И уговор: без меня сюда – ни-ни! Ладно, родная?

Она только по-кукольному кивала, глядя в пол, чтобы ещё раз не разреветься – дождя-то для прикрытия уже нет. Она никого, кроме Геннадия, не слышала. Избирательная глухота!

Оба облегчённо вздохнули, оставшись без знакомых, в полном одиночестве вокзальной сутолоки. Рената и Михаил покинули их.

Стояли возле вагона, где уже лежали её вещи. Стояли, просто держась за руки – последний проводник душевного обмена.

– Останься, Катя! – выдохнул он хрипло и дико, как заклинание. Собственное имя в его устах получило для Катерины волнующее и незнакомое звучание. – Останься! И мы всё решим. Я понял, ЧТО я теряю, – умоляюще звучал его голос.

«А потеряешь ещё больше», – трезво подсказывал ей внутренний мучительный голос, раздражающий её.

– Поздно, – вяло ответила, в каком-то отупении от пережитого. – Мы всё уже решали, и решили правильно. Слишком много жертв…

Зазвенел звонок. Последний.

– Ладно, иди! – прощая её несогласие, целуя, забыв, где он и что с ним. Она уже покорно молчала, не видя никого. – Катя, пиши! Иди, я буду у окна.

Поезд вздрогнул. Она бежала по вагону, ища своё купе и окно, возле которого он обещал быть. Ещё мгновенье…

Возле окна белокурая девушка и красивый горец счастливо глядели друг на друга, перекидываясь цветком розы.

– Пустите! – умоляюще сказала Катя, ничего не объясняя.

Они быстро отошли.

Катя протянула руку в форточку, Геннадий взял её в свою ладонь и шёл за вагоном, прихрамывая, но ускоряя шаг.

Миг, ещё миг, ещё миг! Ничего в мире сейчас не было более ценного, чем переплести пальцы рук…

Поезд прибавил ходу, и руки разъединились. Она ещё металась у окна, чтобы увидеть, как он машет ей. Ещё! Всё исчезло…

«Что мы наделали?! Это противоестественно…» Оглушённая, опустилась она на скамейку и несколько минут сидела, совершенно не понимая, что – она, где – она.

Молодая пара смотрела на неё во все глаза. Сочувствующе и с интересом. Смущённая их вниманьем, она встала, как заводная деревянная кукла, постелила на лавке свою постель и легла, отвернувшись к стене. Не помогало!