Волга (стр. 5 )

– Мне здорово везло: я много раз уходил от смерти. Я разыскал только двоих своих сокурсников. Один – без обеих ног, недавно «Москвич» получил, другой – с одной ногой, а я – с двумя, но с одной укороченной. Трижды этой ноге «не повезло». Ещё раз – на фронте. А третий – уже после войны. Бурили шурф, чтоб взять пробы. Заложили взрывчатку. В поле взрыва оказался пацан. Я отвечал за технику безопасности. Та-а‑ак в воздухе тюрьмой запахло! Ну, я и прыгнул на него сверху. Упали оба. Потом швырнуло взрывом. Опять! Парень ушёл, а меня унесли. Опять койка с гирями. Нога срасталась долго и плохо. Возраст был уже не тот. Но это уже другая история…

Они сидели в красивом парке, в туннеле из арок, увитых розами. Сейчас в темноте их выдавал только нежный аромат. А мужчина говорил о войне. Он говорил о войне, как другие о первой любви – неравнодушно, страстно. И, кажется, в конце каждого повествования стояло ликующее слово: ЖИВ! – с восклицательным знаком.

– Однажды мы гуся по дороге придавили нечаянно, – рассмеялся весело. – Не успели его даже ощипать – сигнальная ракета: атака. Я прицепил его к поясу, справа, где должна висеть граната. Тут бой, из окопа носа не высунуть, а у меня гусь болтается, по паху шлёпает. Чуть высунешься, откуда-то снайпер бьёт. Вдруг мне под ноги что-то – трах-татах! Я подскочил. Нервы напряжены до предела, а тут гусь падает мне под ноги, будто ножом срезанный. Снайпер! Целился в гранату, а срезал гуся. Когда мы его осмотрели, в нём было уже три пули. Для меня. Есть мы его не стали. Похоронили честь по чести этого заслуженного гуся, кинули по пригоршне земли на могилку и шапки сняли. За моё спасение.

Геннадий замолчал, думая о своём. Катю знобило.

– Давно молчишь? Замёрзла? Поехали домой… – поправился: – В санаторий. Оденемся. Видишь, как резко меняется здесь температура? Недалеко такси. Можно успеть ещё и во дворе погулять. Пойдём! – И пошутил: – Что ты скажешь дяде?

– Скажу: угу!

«Несколько часов назад не могла запомнить его лица. А теперь? Теперь кажется близким человеком. Та пожилая женщина права, что жалела меня «как старушку», – думала Катя, подходя к машине.

Такси свободны. Никто ещё не спешил возвращаться. Шофёр распахнул задние дверцы с обеих сторон.

«Почему не открыл переднюю?» – удивилась Катя.

Катя и Геннадий сели рядом на заднем сиденье. Шофёр заученным жестом направил зеркало на них.

«Фу ты!» – фыркнула Катя.

Оба молча шарахнулись по углам. Потом Геннадий, чуть склонившись к ней, спросил:

– Неприятна слежка?

Она кивнула.

– Не обращай внимания! – Утешающим жестом погладил её пальцы. – Они не нами приучены. Нам с тобой не поверят.

С облегчением покинули такси, медленно поднимаясь по лестнице к санаторию. Во дворе много гуляющих. Поднялись во двор, шли рядом. Некоторые с удивлением оглядывали их.

– Иди оденься потеплее. Встретимся здесь.

Катя послушно заторопилась в «цыганский» палаточный городок, палатку под номером девятнадцать, словно эти минуты увеличат драгоценные часы общения и узнавания необычного человека.

Он стоял возле скамейки с видом на долину, светившуюся огнями.

– Катя, я здесь. Посидим?

– Я всегда здесь утром сижу.

– Я знаю. Я всё про тебя знаю.

– Всё? Что ты знаешь?

– Как смеёшься…

«Это сегодня за столом!» – краснела в темноте.

– …где бываешь, с кем ходишь, как ешь… Не знаю только, кто ты, где работаешь и живёшь.

– Полную анкету? Катерина Андреевна Волошина, экономист в колхозе. В Заволжье. Закончила сельхоз. А ты? Высокий чин?

– Почему тебя это так волнует? Думаю, ты уже поняла, как я отношусь к хвастовству. Или нет?

Катя кивнула.

– Ну и умница, ну и молодец!

– Сударь, зубы у меня не болят! Кто вы?

– Горный инженер.

– Просто – горный инженер? А я – просто экономист, как Карл Маркс. Уточним? Я чую незаурядность. Вернее, «нерядовитость». А то я сбегу. «Минуй нас пуще всех печалей…»

– Помню, помню! Ты уже убегала сегодня от меня. На глиссере. Я же в зеркало на тебя всё время глядел, пока ты там где-то витала. Ага! Попалась? – Он, вглядываясь, наклонился к её лицу. – Краснеешь, что ли?

Она смутилась.

– Катенька, не буду дразнить! Раскрой секрет.

– Какой секрет?

– Давай договоримся не лукавить? У нас так мало времени! Где ты была тогда, на глиссере?

– В детстве. Где было «море» с камышами, качели и дед, который называл меня уменьшительными именами.

«Чем-то вы с ним похожи. Интонации. Выдержка. Но этого я тебе пока не скажу. Только дед был в твоём возрасте очень красивым».

– Ты любишь кататься на качелях?

– Любила в детстве. Теперь голова кружится. А ты кого-то катал на качелях? – вдруг она тоже перешла с ним на «ТЫ» после его «договоримся не лукавить». Прятки за «ВЫ» – тоже лукавство.

– Да. Недавно. Сына Андрюшку. И ещё обещал покатать и на качелях, и на чёртовом колесе, и на детской железной дороге, когда вернусь. Только на этих условиях я был отпущен.

Катя замолчала. Не допускала мысли, чтобы человек его порядочности – а что он порядочен, она чувствовала – стал бы заводить какие-то отношения на стороне от семьи.

– Ну что, Катюша? Чужая, как на глиссере. Вроде тебе «бир и бар», что рядом кто-то сидит и с глупостями пристаёт. Да? Чем заслужил? Договорились – не лгать. Спрашивай прямо, а я так же отвечу. Вдруг тебе не нужна моя информация, а я навязываюсь. Не люблю навязываться.

– Я тоже не люблю всяких непонятностей. Женат? – тоном, будто её это не касается.

– Нет. У меня только сын и моя мать.

– Жена умерла?

– Нет, расстались.

– И оставила сына?! – сразу взвилась Катя, недоумевая.

– Наверно, заслужил. Это долгая история. Потом расскажу. Сегодня давай поговорим о нас.

– О НАС?! – опять удивилась. Разве уже сосуществует «мы, нас, нам…»?

– Я тебя заметил со дня приезда, потому что ты похожа на мою мать в молодости. Проклинал себя, когда узнал, что два этих типа заключили пари на вас: «Увидите, какими мы привезём из ресторана этих недотрог!»

– Фу! Кого задела наша независимость?

– Кого-то задела. Я боялся за тебя. Но не рискнул предупредить. Кто я тебе? И проклял себя, увидев, что ваш стол пуст. Но думал: а по какому праву? Она же не моя юная мать, а только похожа на неё…

Катерина сжала его ладонь и ткнулась губами ему в щёку.

– Ещё раз! Вот сюда! – рассмеялся он. – Вопрос, хотя тебя и так насквозь видно: у тебя где-то кто-то есть?

– Есть. Шрам на сердце, который до сих пор служил мне щитом.

– Можно? На сон грядущий? – Он прикоснулся губами к её щеке. – Уходи. До завтра…

Глава одиннадцатая

Камешки с морского побережья

– Я сегодня проспал. Завтракал поздно, – Геннадий заговорил с Катей, когда спустились по лестнице из столовой во двор. – Моя пожилая соседка по столу, Дарья Тимофеевна, даже пожурила меня: «Опаздывать стали, молодой человек!» Берта ела, не поднимая головы. Вот как я всех обидел!

– Чем это?

– Вниманьем к тебе. Видели нас. Я уже две недели на тебя глядел. Окосел! Берта заметила мою окоселость, – рассмеялся. – А ты меня так и не заметила.

– Тебя тревожит мнение поклонниц?

– Нет, мне на работе надоело уклоняться от женского внимания.

– Ах-ах! Можно не лукавить? Ты не броский красавец. Значит, внимание женщин к тебе вызвано или умением очаровывать разговором – как здесь, или душевностью, или окладом – там. Тут ты едва ли хвастался, как Михаил, своей величиной. Верно? Холостой начальник?

– Вот это допрос!

– Нам же некогда лукавить! – смеялась, пародируя его тон.

Он расхохотался.

– А Михаил сегодня требует с меня бутылку шампанского, – всё-таки уклонился от темы Геннадий.

– За что?

– За то, что мы с тобой познакомились. Якобы благодаря ему. Ты тоже так думаешь?

– Думала. Я даже предлагала Ренате свою помощь, чтоб она познакомилась с ним.

– Глупая девчонка! Это я устал его толкать на знакомство с Ренатой… Ладно. Ещё не вечер. Что там у нас на сегодня? – он взял её курортную книжку. – Секретов нет?

– Нет. Через два часа «гальванический воротник».

«Уже – у  н а с?»

– С бромом?

– Да.

– Вот, небось, спишь, да?!

– А ты?

– А я проспал, потому что сначала не мог уснуть. Всю свою жизнь перелопатил. Так жалко стало молодости. А ведь не жалел. Хоть и дров, и ног наломал, а не жалел. Счастливчиком себя считал, что вырвался живым из этой мясорубки. Да так оно и есть! Мать первую похоронку на меня получила – не поверила. Я пришёл…

«Будто не о себе. Зажило и пережито? И никакой бравады. Не то что отчим».

– Вторую – получила. Оплакала. Я пришёл…

«Так удивлённо у него ЭТО звучит. Торжествуя».

– Третью получила. Я пришёл. Да ещё белый. Она не поверила и не пустила меня в дом. Думала, мнится ей. Так бы и просидел всю ночь на завалинке. – Хохотнул знакомо… – Хорошо, сосед сердобольный попался, переночевать к себе позвал. А наутро он мне уж протекцию к собственной матери… – рассмеялся. Потом погрустнел. – Как мать моя сразу состарилась! Теперь утешается с Андрюшкой. Очень он на меня похож…

Само собой получилось – от нежности Катерина опять поцеловала его и испугалась себя.

«Что же это я так размякла? Где мои стойкие колючки? Или это и есть – быть женщиной? И ведь не двухметровый гигант – среднего роста человек, а так чувствуешь себя маленькой и защищённой возле него. Как в детстве, когда жила у деда».

– Я поняла: когда ты говоришь о войне, то в конце ты говоришь о радости: ЖИВ! ЖИВ! ЖИВ! Теперь понятно. Получается, трижды заново родился. И живёшь – заново.

– Получается!.. Эх, Катюха! Откуда ты такая свалилась на мою голову? С какого неба?

– Не знаю. Я – земная.

Брели по лесу вокруг санатория. Геннадий наклонялся, чтобы сорвать цветок и отдать Кате.

Мать Кати так часто обращала внимание на величину кисти её руки, что Катю на этом заклинило. Любит разглядывать руки. Кажется, глаза да руки выдают всю сущность человека…

«У Геннадия хорошие руки. Даже ногти красивого овала и чистые. – Катя украдкой наблюдает за его ладонью, его жестами. – Да, надо сказать любителю Тургенева, что в театр с ним я не пойду…»

– А ты хороший ходок, несмотря на ранения. Это от профессии?

– Наверно. Но теперь я хожу мало. Давай посидим на этой коряге? Заведую лабораторией редкоземельных металлов, она подчиняется напрямую министерству.

– У‑у‑ух! – вздохнула Катя, раздумывая.

– Думаешь о побеге, да? Не пущу! После обеда пойдём к морю…

Но день пропал. Дошли до отметки 1100 – накрыл ливень. Здесь всегда дожди – с места в карьер. Укрыться нечем. Геннадий обнял Катю за плечи, чтобы хоть чуть согреть, она не сопротивляется. Небо поливает бессердечно. Даже спешить не имеет смысла, через пять минут промокли «насквозь и даже глубже».

– Не смотри на меня! – попросила промокшая Катя. Платье облепило её.

– Почему же? Так чётко видны все достоинства, – подтрунивает он, – есть на что посмотреть.

Она задирает нос и идёт гордо, запрокинув лицо.

– Чтоб с носа не капало, да?

Во дворе людно. Все на лоджиях. Сухие с интересом смотрят на них – промокших – и посмеиваются. Хочется побежать и скорее переодеться. Но Катя и Геннадий идут так независимо – «бир и бар», как он говорит.

«Ему же бежать неловко…»

– Иди, Катёнок, – освобождает он её от себя, – переоденься – и сразу в постель. Запомни: болеть я тебе не разрешаю! Не заболеешь? Беги…

Теперь их общие часы неумолимо отсчитывают время. Слишком мало времени!..

На следующий день до завтрака обошли двор, сели на ствол, недавно обнаруженный над обрывом. Под обрывом дорога. Пыльная. Там мальчишки, местные жители, играют в войну: набирают в панамку пыли и швыряются ею:

– Ба-бах! Взрыв! – и подвывают для убедительности.

– Глупые! Опять – война?! – Геннадий держит руку Кати и, перебирая пальцы, смотрит на ребятню. – Катя, ау! – вдруг окликает её.

– Уа! – шутит Катя. – Это ты – «ау!» Сколько сыну сейчас? Как эти? – показала на играющих.

– Нет, он меньше. Только на тот год в школу пойдёт. Он меня спрашивает: пап, кем ты был на войне? Видишь, у этих тоже интерес к войне. А что я могу ему объяснить? Говорю: СОЛДАТОМ. А ему хочется, чтобы я был ГЕРОЕМ.

– Такой маленький – для тебя…

– Нашла тему! Может, лучше о тебе?

– Не-а! Ничего интересного.

– Я везде опаздываю. У моих девчонок-одноклассниц уже по трое детей. Так что, как говорится, все калитки, возле которых положено провожаться, для меня закрыты. После войны взялся доучиваться. Заочно в горном институте. Это здесь, на Кавказе. Там-то и пришла ко мне моя первая любовь. С опозданием. Она была замужем. Мы встречались на сессиях. Она металась между мужем и мной. А я всё ждал… Видела фильм «Арабское танго»?

– Нет. Только слышала о нём и песенку оттуда.

– Я тогда ещё мог танцевать…

– Песня эта: «Прости меня, но я не виновата, что я любить и ждать тебя устала».

– Вот-вот. Тут вся суть фильма и моих отношений с двумя женщинами. Когда третий раз я сломал левую ногу, я жил в общежитии. У меня была отдельная комната. Лежу целый день, задрав ногу на растяжке. Ребята с работы придут, помогут, принесут поесть, книг принесут. Мать пугать не хотел, она в городе с сестрой жила. Она после трёх похоронок так уж надо мной тряслась!

– И до сих пор?

– Да, конечно. К осени сразу похолодало, а у меня в окне одно звено было выставлено. Снегу за день нанесло! А я беспомощен, прикован к гирям. Рядом, в соседней комнате, жила одна сотрудница с матерью. Аней звали. Стала заходить ко мне. Уберётся, пол помоет, поесть сварит. Запросто так. Потом слышу, мать ей выговаривает: «Ходишь к мужику неженатому. Один в комнате. Что подумают?» Ну и тому подобное. Раз слышу, два. Я был ещё подследственным из-за того парнишки. На душе у меня кошки скребли. А она всё равно ходит. И понеслось как снежный ком, дальше – больше. Эти разговоры… Я и решил сгоряча. Говорю: «Бери вещи и переходи в мою комнату». Так вот и женился.

– И всё?

– Скоро опомнился. Как только встретился с Зиной в институте. Любовь и благодарность – разные вещи, я тогда не знал, – горько сказал. – Кстати, её мать напрасно беспокоилась за её целомудрие, – добавил зло.

Катя впервые видела его таким чужим и холодным.

«Целомудрие так много значит для тебя? Чисто русское понятие? Века прошлого? Любовь и благодарность – разные вещи… Запомни!» – сказала она сама себе.

– Я и потом, в институте, встречался с Зиной. Дома всё шло кувырком. Мы не понимали друг друга, да и не хотели понимать. Ложь обворовывала нас. Но было поздно. Я потерял и ту, и эту. Вот что ухитрился я себе состряпать! – взволнованно укорял он сам себя. – Любил одну женщину, а женился на другой – нелюбимой.

– А как же сын? – встревожилась Катя.

– Сын родился, привязал меня. Но это была не жизнь. Мать Анны не оставляла нас без наставлений, наши отношения всё больше портились… Жена догадывалась, что я иногда встречался с Зиной. А я и не собирался врать. Нет, я не был жертвой. Сам виноват…

– А как же Андрюшка? Без матери.

– Я даже судьбу сына зацепил своим сумасбродством! Просто он пока этого ещё не понимает. Он очень привязан ко мне и моей матери. А мать к нему – безумно. Он похож на меня в детстве.

– Я бы ни за что не отдала ребёнка! – горячо вклинилась Катя.

– Я – тоже. На её месте. Но как я рад, что она решила отдать. Она хотела меня наказать, связать, а получилось наоборот – одарила.

– Она видится с ним?

– Конечно! Всегда, когда хочет.

– Это ужасно! – сказала Катя.

– Откуда ты-то это знаешь?

– Знаю-знаю. Я вынянчила четверых маминых от отчима. И что-то подобное материнству испытывала.

– У тебя был отчим?

– Он есть. Матери пришлось быть мачехой его сыну Стасу, сводному брату. Даже самая хорошая мачеха будет, наверно, хуже плохой, но матери.

– Вот тут я с тобой согласен. И потому я один. Отчим тебя обижал?

– Бывало. И обижал мою мать.

– Да… небо ребёнка в беде – чернее неба взрослого, – задумавшись, медленно произнёс Геннадий.

– Смотришь глазами сына?

Он кивнул молча.

– Отсюда твоя сдержанность в отношении мужчин? – неожиданно спросил он Катю.

– А у тебя – по отношению к женщинам? Но разве с тобой я сдержанна?

– Нет, я как раз и люблю в тебе твою прямоту и открытость.

– Как аукнется, так и откликнется. Как друзей я мужчин ценю. У меня и в школе был подружкой Толька Елин. Но когда мужчина претендует на роль Адама, самца, тогда… Кому-то казалось, что моя «планка слишком высока»… – И, стараясь отвлечь от темы, напомнила: – Ты так и не купил Андрюше плащ?

– Нет, – быстро ответил, – ты же знаешь, я всё время с тобой.

– Поедем завтра в город и купим?

– Поедем! – оживился, лицо потеплело. – Нет, прокатимся по морю в Хосту. Я ещё не всё тебе показал. Совместим приятное с полезным. Там пешком можно всё обойти. Город посмотришь. Он уютный, небольшой…

Поднимаются по лестнице на верхнюю палубу пароходика до Хосты… Геннадий вдруг грубо рванул Катю к себе. Она оглянулась на него беспомощно, обескураженная:

– Ты – что?!

«Может быть таким грубым?» Обида сжигала идеалистку изнутри.

– Сумасшедшая! – Наклонился к ней. – Куда ты толкаешься за этой тёткой? Посмотри, что у неё на коже!

Катя только теперь увидела: все руки у той в каких-то красных пятнах. Вздрогнула от брезгливости. Но его грубость поразила.

Он понял, сказал вполголоса:

– Посмотри! Ты такая чистая вся, – провёл ладонью от её плеча до локтя, – и вдруг – такая гадость. Тут всякой дряни достаточно.

«Какое тебе до этого дело? Расстанемся же скоро…»

В Хосте Геннадий как дома. Шутит в своей манере:

– Давай купим персиков у этой тёти.

Продавец нагнулась за прилавком, разбирая фрукты. Услышав, мгновенно выпрямилась и удивлённо хлопала ресницами, глядя на них.

«Тёте» было от силы лет восемнадцать. Косички в разные стороны. Хохотали так, что «тётю» заразили. Потом она выбрала им роскошные пушистые персики.

Хоста… Улочки с маленькими домами ползли в гору. Заселённые густо, как скворечники, так называемыми «дикарями», то есть людьми, живущими за свой счёт. Геннадий знал город, любил и показывал ей его по-хозяйски. Но плащ для сына он так и не купил.

– Сейчас уйдёт подальше вот этот «дядя милиционер», – шутил он, – и я подарю тебе самые свежие розы. – Он хулиганисто, по-мальчишески рвал для неё розы на газоне почти под носом у милиционера.

Через висячий мост вышли к обелиску. Геннадий знал о нём. Стоял возле памятника тихо. Стоял, забыв о Кате. Чужой, строгий. Святое место.

Катя боялась окликнуть его. Положила розы к памятнику.

– Любой из памятников мог стать и моей могилой, – очнулся и неожиданно привлёк к себе Катю, обнял, погладил по волосам. – Мне же повезло, крупно повезло жить за них за всех! Вот так, Катенька, такова жизнь. Многие из наших ребят были бы счастливы дожить до ТАКОЙ встречи. А дожил я. Повезло…

Катя молчала, потрясённая глубиной его чувств.

«Ты ответственен перед всеми – перед ними, перед сыном, перед матерью… Не стоит взваливать на тебя ещё мою привязанность к тебе. Сама не знаю, что за чувство. Благодарность или любовь? Не то что было к Борису. Там всё на уровне инстинкта. Видишь потную чёлку на лбу – тогда, на волейболе – и проваливаешься в такую чувственную пропасть, что не можешь дышать. Здесь – другое. Наоборот, так тепло от его присутствия, ощущаешь свою надобность…»

Опять бродили по улицам Хосты.

– Тебе нравятся вот эти рубашки? – спросила Катя.

– Нравятся.

– Купи себе? – вдруг захотелось ей позаботиться о нём.

Недавно он попросил её погладить ему пару рубашек. Краснея и потея от смущенья, она дожидалась очереди в гладильне, пока две дамы, болтая, переглаживали целый гардероб.

– Выбери, что нравится тебе, – попросил.

Катерина зарделась. Геннадий, улыбаясь, наблюдал её смущение с удовольствием. Она взмокла. Наконец выбрала две, их упаковали, и она всучила их Геннадию, обменяв на пакет с персиками.

– Минуточку! – говорит он, отдавая ей рубашки, будто что-то ищет в карманах, потом забирает пакет с персиками, а она, растерянная, остаётся снова с мужскими рубашками. Извелась!.. Но несёт. Никак не поймёт, что в этом вавилонском столпотворении приезжих никому нет дела, что она несёт – рубашки, блузки или персики.

– Ну что, мадам, мужские рубашки покупаете? – трунит он над ней.

– Брошу! – грозится она.

– Неси, неси! А то сейчас будем переходить ещё один подвесной мост, могут быть жертвы.

Но жертвы были приятные. За мостом розы в цветнике были особенно нежны. Он наклонился и сорвал ей одну – самую красивую.

– В память о Хосте – держи.

– Любишь Хосту?

– Люблю.

«Теперь и я буду любить её как память о тебе», – решила про себя, помня, что впереди у них разлука.

Поели в шашлычной. Хозяин-грузин загляделся на их столик. То ли на розу, то ли на Катю. Геннадий заторопился уйти.

Возвращались опять морем. Стало прохладно. Пристроились на корме – там тише. Геннадий согревал её, обняв за плечи.

Когда собрались выйти к лестнице, недалеко от Мацесты, дорогу преградила электричка. На подножках повисли парни, один бренчал на гитаре. Другой махнул рукой от нечего делать:

– Эй, девушка, поехали с нами! У нас весело! Что ты там с ним, со стариком?

Катя оглянулась на Геннадия: его будто ударили по лицу. И сразу день померк…

***

– Ты стала плохо есть, – утром следующего дня нарочито сердито, как сына, укоряет Геннадий Катю. – Не возьму с собой на море! А вот эта тропка куда ведёт? Исследуем?

– Змей боюсь. Я не люблю такой лес. Влажный, заросший понизу.

– У нас на Урале – лес! Сосны! Не бойся со мной. Держись за меня. А мои соседи по комнате в великом беспокойстве: как эта девчонка не боится с тобой в лес ходить? Отчаянная!

– А ты – что?

– Говорю, значит, не дал повода себя бояться.

– А они?

– Конечно, двусмысленно смеются. Тебя это не волнует, да?

– Не волнует. Главное, что мы сами думаем.

– Хорошо. Лишь бы ты не думала плохо. Они всё равно ничему не поверят. А я не хочу их в чём-то убеждать.

«Рыцарство? Пережиток века девятнадцатого или фронтовое? У меня-то эта «зараза» явно от дедов».

Собрал ей букетик из диких цветов. Видно, никто не прошёлся по этой дорожке.

По кругу вернулись к асфальту. Подошёл к газону, сорвал розу и протянул Кате:

– Добавь в букет. Она похожа на тебя. После обеда пойдём на море? У нас сегодня такой знаменательный день!

– По календарю?

– По нашему, персональному!

С лоджии первого этажа:

– Катя, вы не забыли про театр? Послезавтра «Севильский цирюльник».

«О, Господи! Забыла сказать поклоннику Тургенева, что не пойду».

– Не забыла. Но не пойду. Ни на один.

– Вы же собирались!

– Передумала. Думаю, у вас не будет проблем с реализацией билетов.

– Что это за тип? – спросил Геннадий, когда они отошли на приличное расстояние.

– Любитель Тургенева и «тургеневских» девушек.

– Поэтому ты с ним так дерзко?

– Он подловил меня на моей откровенности в очереди в кассу. Я проболталась, ЧТО хочу послушать. Он заплатил за билеты и оставил их у себя. Деньги не взял. Что мне остаётся?

– А ты хочешь на этого «Севильского цирюльника»? Я хожу в театр, бывая в Свердловске. Хорошая опера у них. Хочешь, сейчас съездим и купим билет?

– Поехали.

– А оттуда сразу на пляж.

– Тогда зайду за полотенцем и купальником.

– Возьми фотоаппарат. Отметим этот день, – попросил он.

Достали билеты на двенадцатый ряд.

– Двенадцать дней, двенадцатый ряд – символично, – говорит Геннадий, многозначительно вглядываясь в её лицо. И привычным жестом проводит ладонью по руке её, от плеча до локтя, от локтя до кисти. – Ох! Какая кожа! Шёлк! – Он наклонился и поцеловал плечо.

«Я скоро буду ревновать: его губы – к моим плечам, мои плечи – к его губам! А дней-то осталось только шесть… А кажется, прошла целая жизнь. Большая-большая. Так много чувств уместилось в эту неделю. Как странно…»

Добрались до пляжа. Непривычно мало людей.

– Комета, что ли, собралась упасть? – подшучивал Геннадий.

– Что-то хорошее сегодня в театре, и все в огромной очереди утюжат вечерние платья, – предложила Катя в тон ему женский вариант.

– Купаемся!

Вода прозрачная, будто подсинённая, преломляет тело в лучах света в зигзаг. Выбрались на берег, на свободные нынче лежаки.

– Что же мы сегодня отмечаем? – спросила Катя.

– Шесть дней нашей жизни на здешней земле. Ровно половина осталась на двоих. Я припас тебе подарок. Ты учила геологию?

– Сдавала. Но, ей-богу, ничего теперь не помню.

– Не буду утомлять названием минералов – вот тебе на память об этих днях и обо мне шесть маленьких галек. Я бы всю оставшуюся жизнь поменял на такие шестидневки… – И, немного помолчав, добавил: – Только не знаю, где их меняют.

– Сделай мне сегодня подарок.

– Какой?

– Иди поближе! – Обнял со спины, когда она пересела на его лежак, и начал вынимать шпильки из тугого узла кос на затылке. – Я так давно мечтал видеть твою гриву, окунуться в неё… Ох, утонуть бы, Наяда моя, – шептал вполголоса, окуная лицо в поток волос, и приподнял их, целуя шею, спину, плечи.

– Я скоро буду ревновать тебя к моему телу.

– Глупая, но это же – ты!

– Привыкла думать, что всё моё «Я» – в голове.

– Потому что не знаешь себя – другую. Но я‑то догадываюсь. И ещё подарок на память можно попросить?

– Смотря что.

– Поплыви к камню, тому, что в воде, заберись на него, я хочу сфотографировать тебя там, как скандинавскую русалочку. Знаешь эту скульптуру?

– Знаю. А хвост где возьмём? – решила она отшутиться от слишком сентиментального.

– Хвост? Спрячем в воду, – подхватил её шутку и рассмеялся. – Волосы, волосы оставь так, как они сами лягут после заплыва.

Ладно получилось: на камне, выходящей из воды, лежащей в воде. Обернул полотенцем, бережно вытирая.

– Ты пришлёшь мне эти фотографии?

– Надо ли? Не испортят они тебе существование? А маме?

– У меня почта напротив. Пришлёшь до востребования. А мой паспорт, где прописка и прочее, я тебе покажу. Врать я ещё не на­учился. Просто оберегаю маму от ненужных волнений. Ей и так слишком досталось. Где же ты была раньше, радость моя?!

– На другой орбите, – сдержанно шутила она…

– Сейчас пойдём и возьмём абонемент на скамейку на отметке 1100 метров. Что-то больно много претендентов на неё? Потом будем сдавать кросс – на ужин и обратно, чтоб захватить её. Нельзя же считать соседей глупее себя, – планировал Геннадий.

Скамейку застали, наскоро проглотив ужин.

– Все нажитые килограммы растеряли по дороге. Теперь, небось, валяются, бедняги! Никому не нужные, да? – подтрунивает он.

Темнота быстро охватывала лес и дорогу, утопив в невидимом скамейки. И на фоне этой густой черноты вдруг зеленоватыми блёстками замерцали светлячки. Или в контрасте с ними темнота казалась особенно чёрной?

– Катенька, я тебя потерял. Светлячки маячат, но ничего не освещают. Похоже, ещё и слепят. Иди сюда! – Катя придвинулась к нему с другого конца скамейки.

– Никогда не видела подобного. Они всегда так или только перед грозой?

Казалось, весь воздух фосфоресцирует. Цикады трещали надрывно и неумолчно. Где-то далеко в горах после слабых всполохов погромыхивает гроза. Оба затихли.

– Вот он, секрет скамейки, – глухо проговорил Геннадий. – Симфония ощущений.

– Слушаю. Записать бы. И прокручивать на досуге, – упрятывалась она в иронию.

– Главное – слышать. – Не хотел он никаких пряток. – Иди ко мне! Поближе! – Он обнял её, прижимая ухом к своей груди. – Слышишь? Сердце моё. И ты меня не боишься? – Он приподнял ладонями её лицо, заглядывая в глаза. – Потому что не знаешь, чего стоит мне моя сдержанность… Я же не деревянный Буратино. Мне иногда хочется съесть тебя. Всю! – Он целовал руки, плечи, шею, грудь. – Ох! Эти упругие фарфоровые холмики… Просто невозможно делать то, что я делаю над собой. С ума схожу! Вся – чистая! И красивая. – Он застонал. Как слепой, касался её руками, не открывая глаз.

«Что я буду делать, как жить без твоих рук и губ?!» – томилась и трепетала она.

– Не читала? Что-то из литовского эпоса – там на свадьбе жених загрызает свою невесту. Он – сын медведя.

– Видела спектакль «Медвежья свадьба», – осторожно откликнулась Катерина, чуя, что ему сейчас не до разговоров.

Весь воздух вокруг них так наэлектризован, что её знобит.

– В каждом из нас сидит такой медведь! Мне тоже хочется загрызть тебя и унести в свою берлогу, – и рассмеялся, – только берлога у меня не персональная. А ты – красивая! – последнее прозвучало как-то обвиняюще.

– Если красивая, это плохо?

– Красивая жена… это для соседа, – горько выговорил. – Так говорит моя мать и не любит красивых женщин. Она считает красивых женщин антиподом материнства.

«Господи! Так можно и удушить любовью».

– Прости! Испугал? С ума схожу. Отодвинься от меня подальше, Катёнок, а то кабы я не испортил тебе жизнь.

Она отодвинулась.

«Как ты можешь напугать, когда ты думаешь о моей цельности больше, чем я сама… Даже руки мои приобретают ценность, если ты целуешь их и они нравятся тебе… Я доверяю тебе больше, чем себе, потому что ты знаешь, что делаешь», – грустно думалось Кате. никаких инициатив она не проявляла, потому что память её никак не выбрасывала тяжкий груз всей нелепейшей жизни собственной матери, и она никак не могла понять, как мать оказалась в этой жизни при нормальных, благополучных родителях.

– Андрюха с бабкой, наверно, воюют? – вдруг вспомнился Геннадию как спаситель самый дорогой человечек в его жизни, столь же дорогой, как Кате её мать. – Надо бы написать, – укоряет он себя. – Скучает, небось, без меня мальчишка. И я – о нём. Он очень ко мне привязан. Всего я ему наобещал, только маму не обещал привезти. Он так трогательно уводит меня от разговоров о всяких «тётях»…

«Постоянно чувствовать себя преступником? То перед мамой, то перед сыном. Не хватало тебе, чтоб ещё передо мной виноват? Переплёт! Можно с ума спятить. Живёшь как заложник», – сочувствовала, но молчала Катерина. Опасаясь нарушить равновесие их отношений, сидит на дальнем от него краю скамьи. Он тихо откинул голову на спинку скамейки. Становится меньше светлячков. В зеленоватых всполохах далёкой грозы Катя мгновеньями видит его лицо – с ввалившимися щеками, будто вылепленное. Оно кажется ей красивым, но неживым. И ей стало страшно за него.