Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 2 )

4) 1-я половина XIX века - начало нового этапа в истории русского литературного языка. Вслед за , многие языковеды считают, что в эту эпоху, ознаменованную творческой деятельностью , сложилось основное ядро национального русского языка, начался период современного русского литературного языка, были созданы общенациональные нормы литературно-языкового и художественного выражения [Виноградов, 1978 (б), с. 53-58; Ковалевская, 1978, с. 261-316; Судавичене, 1984, с. 146-204]. Наиболее значительным социально-лингвистическим явлением в это время стал процесс демократизации русского литературного языка, в результате чего обыденная речь была признана культурной ценностью [Панов, 2007, с. 188].

5) 1-я половина XIX века была временем глубокого общественного интереса к вопросам языка. Это обусловливалось серьёзными сдвигами в социально-политической, культурной и литературной жизни России и носило официально одобренный верховными властями характер [Булаховский, 1957, с. 5-8]. Критик и журналист вспоминал в 1817 г., что в начале столетия «во всяком звании» проявлялась «охота и склонность к словесности», «возникали многочисленные собрания литературные, в которых молодые люди, знакомством или дружеством связанные, сочиняли, переводили, разбирали свои переводы и сочинения и таким образом совершенствовали себя на трудном пути словесности и вкуса» [История русской…., 1983, с. 137].

В этот период функционировали такие, к примеру, литературно-общественные организации, как Вольное общество любителей словесности, наук и художеств при Петербургской Академии наук (; гг.), Беседа любителей русского слова (Петербург, гг.), Общество любителей российской словесности при Московском университете ( гг.), Арзамас (Петербург, гг.), Зелёная лампа (Петербург, гг.), Вольное общество любителей Российской словесности (Петербург, гг.), Общество любомудрия (Москва, гг.) и другие [История русской …, 1983, с. 137-138].

Литературные общества возникали не только в Москве и Санкт-Петербурге, но и в областных центрах России. К примеру, в Поволжье было организовано Казанское общество любителей отечественной словесности ( гг.). Член этого общества профессор красноречия, стихотворства и языка Императорского Казанского университета писал о том, что слова в поэзии и красноречии должны быть подобраны так, чтобы «плýнять слухъ, дýйствовать на воображение, возбуждать страсти, просвещать разумъ», и сетовал, что «сочинители, бýдные мыслями или молодые» употребляют слишком много прилагательных-эпитетов, хотя такое излишество, несомненно, является признаком упадка словесности [Труды Казанского…, 1815, с. 13, с. 31-32].

В печатных изданиях («Трудах») общественно-литературных объединений 1-й половины XIX века систематически публиковались статьи о положении русской словесности, в которых часто велась речь об актуальных для этого времени языковых проблемах. Так, в одном из выпусков сборника «Труды общества любителей Российской словесности при Московском университете» выражал озабоченность по поводу того, что «между людьми лучшего тона» употребителен ныне французский, а не «природный русский языкъ». И он же считал серьёзной помехой в развитии отечественной словесности «недостатокъ въ правилахъ Грамматики и особенно Синтаксиса» [Труды общества…, 1817, с. 157, с. 163]. Кроме того, литературные организации активно выражали свои взгляды через широко распространённые произведения периодической печати, где в отделах критики и библиографии помещалась информация о литературных новинках и давалась им оценка; при этом, как правило, обсуждалась и словесная сфера произведений. По удачному выражению , редакции газет и журналов «естественно становились лабораториями, в которых определялась и фиксировалась литературная норма» [Булаховский, 1954, с. 46-47].

Для эпохи 1-й половины XIX века были весьма характерны споры о языке, которые велись и на страницах периодических изданий, и в дружеской переписке литераторов, и, вероятно, в ходе их индивидуального общения [Булаховский, 1957, с. 42]. Так, широко известна полемика «шишковистов» и «карамзинистов» о «старом» и «новом» слоге (см., к примеру, подробно повествующие об этом разделы в книге ) [Ковалевская, 1978, с. 246-259]. считает одним из наиболее передовых по взглядам на развитие русского языка петербургское Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, члены которого (, , и др.) выступали против как «архаистов», так и «новаторов» [Горшков, 1982, с. 223-236; История русской …, 1941, с. 198-224]. Разумеется, весьма интересны лингвистические воззрения членов известнейшего литературного кружка «Арзамас», в который входили , , и другие мастера пера [История русской …, 1941, с. 327-338; История русской, 1958, с. 189].

Настоящая работа посвящена грамматическим (морфологическим) оценкам, содержащимся в русской критической литературе 1-й половины XIX века. Расцвет культуры и науки, интенсивная книгоиздательская и журналистская деятельность, а также характерные для этого времени противоречивые процессы демократизации русского литературного языка, сближения его с разговорной речью и, одновременно, - интенсивного освоения церковно-книжных и западноевропейских языковых элементов привели к серьёзным нормативно-грамматическим проблемам [Виноградов, 1982, с.200-206; Булаховский, 1954, с. 41-47]. Грамматические руководства далеко не всегда успевали за быстрой эволюцией языка, и в связи с этим критике особенно часто приходилось выполнять коррективно-регулирующие функции.

В этом плане представляют большой интерес и собственно языковые факты, обратившие на себя внимание рецензентов, и применённые критиками способы комментирования и аргументации, и критерии, взятые за основание морфологических оценок.

Следует кратко остановиться на используемых в работе терминах.

1. Национальный язык. В соответствии с определением, предложенным , национальный язык – это средство общения всей нации, формирующееся одновременно с образованием нации и являющееся регулятором и объединяющей силой роста национальной культуры. Национальный язык включает в себя как литературный язык, так и диалекты, просторечие, жаргоны [Виноградов, 1967, с. 76; Лингвистический энциклопедический …, 1990, с.325-326]. Как синонимичные терминологическому сочетанию национальный язык в работе используются также наименования общенациональный и общенародный язык [Виноградов, 1967, с.75; Виноградов, 1978, с. 179].

2. Литературный язык. Язык нормированный, обработанный мастерами слова, «язык официально-деловых документов, школьного обучения, письменно-бытового общения, науки, публицистики, художественной литературы, всех проявлений культуры, выражающихся в словесной форме, чаще письменной, но иногда и устной» [Виноградов, 1978 (б), с. 288].

3. Язык художественной литературы. Одна из функциональных разновидностей русского литературного языка, предполагающая использование таких языковых средств, выбор которых обусловлен идейно-образным содержанием и реализацией эстетической функции [Культура русской…, 2007, с. 795]; «воплощение поэтического творческого сознания» [Виноградов, 2005, с. 11].

4. В работе при необходимости дифференцируются такие тесно взаимосвязанные и взаимообусловленные понятия, как язык (система объективно существующих, социально закреплённых знаков, а также правил их употребления и сочетаемости [Лингвистический энциклопедический …, 1990, с.414-415]) и речь (реализация единиц языка, конкретное говорение, облечённое в звуковую или письменную форму [там же]). В этом смысле исследование критических высказываний о языке и речи – это вклад в изучение как одного, так и другого феномена.

5. Как указывалось выше, отдельные авторы терминологически дифференцируют наименования оценки речи и языковая критика, понимая под первыми оценочные характеристики непроизвольно-интуитивного характера, даваемые в процессе речи и относящиеся к ней самой [Шварцкопф, 1976, с. 415-417], а под вторыми – специальные, осознанные суждения критиков о языке художественной литературы [Шунейко, 1992, с. 5]. В данной работе такое различие не проводится, и термин оценка, являющийся общим для самых разных областей знания (философии, логики, психологии и других), употребляется в его универсальном, общенаучном смысле: оценка – это «определение ценности какого-либо объекта или явления, установление степени качества, уровня чего-либо, мнение или суждение о значении кого – чего-н.» [Ожегов, 1994, с. 418]. В этом отношении термины оценка и критика синонимичны; различие между ними заключается главным образом в негативной коннотации, приобретённой словом критика.

Как синонимичные берутся в настоящем исследовании термины отзыв и рецензия. У филологов нет достаточной чёткости в разграничении этих оценочных жанровых наименований [Практикум по развитию …, 1991, с. 58; Культура русской …, 2007, с.398-399]. В русской критической литературе 1-й половины XIX века такого рода произведения именовались обычно разборами, и это старое наименование в ряде случаев также используется в исследовании.

Термин статья применяется в рекомендованном специалистами значении: «аналитический текст, в котором представлены результаты исследования определённой проблемы, обоснованы взгляды критика или литературной группы» [Культура русской…, 2007, с.671; Перхин, 2001, с. 48-50 и ниже].

При рассмотрении критических суждений о языке основополагающим является жанрово-стилистический фактор, чем обусловлено распределение материала по трём разделам: оценки морфологической стороны 1) прозы, 2) поэзии и 3) драматургии.

Поскольку данное исследование является первой попыткой систематизированного изучения материалов языковой критики, втор не претендует на полноту изложения и законченность своей работы и считает, что данная перспективная языковедческая сфера, вне сомнения, нуждается в дальнейшей разработке.

Глава 1

Особенности грамматических оценок в русской критической литературе 1-й половины XIX века.

Оценки грамматической стороны языка текущей литературы особенно часто, по сравнению с другими типами отзывов о языке, отличались чрезмерной лаконичностью, нередко занимая скромное место в самом конце отзывов и рецензий. При этом критики стремились всячески подчеркнуть малозначительность, второстепенность своих замечаний такого рода и, оправдываясь перед читателями, характеризовали ошибки авторов против грамматики как несущественные. Вместе с тем высказывания о грамматической правильности языка оцениваемых произведений были чрезвычайно частотными в русской литературной критике 1-й половины XIX века.

Это противоречие отражало глубинные проблемы формы и содержания в искусстве. С одной стороны, строгость и чёткость грамматических правил воспринимались литераторами как принудительное, сковывающее творческую личность начало. Со свойственным им эмоционально-образным взглядом на мир, писатели и критики писали о «грамматических оковах» (Пушкин, 7, с. 51), о власти «благочестивейшей государыни… законно царствующей Грамматики» [Цит. по: Булаховский, 1954, с. 43], о том, что «теплота и увлекательность изложения даются не грамматикою, а матерью-природою» (Белинский, 3,с. 194). С другой же стороны, грамматической правильности придавалось исключительно большое значение, и замечания этого типа в русской критической литературе были столь частыми, что определял «нападки» за незнание грамматики как «характеристическую черту истории русской литературы» (Отеч. зап.,1843, т.26, №1, с.30). Слово «нападки» не случайно. Критики действительно фиксировали в основном погрешности авторов. Если отсутствие грамматических ошибок расценивалось как естественное и почти никогда не сопровождалось похвалой, то нарушения отмечались непременно и, часто, в очень резкой форме, поскольку грамматические «неправильности» считались самыми грубыми, рассматривались как свидетельство крайней безграмотности или бесцеремонного обращения с русским языком.

Следует подчеркнуть, что сосредоточение внимания на ошибках было характерно для большей части критических суждений о языке. Как указывалось выше, одни литераторы 1-й половины XIX века считали, что критика призвана отмечать в рецензируемых произведениях преимущественно достоинства; другие утверждали, что, наряду с достоинствами должны равным образом указываться также и недостатки. Однако на практике эти теоретические установки мало выполнялись, и критические оценки языковой сферы в целом были преимущественно отрицательными. , отмечая факт негативизма как весьма типичный для любых, причём, не только языковых, оценок, объясняет его тем, что «в жизни плохое гораздо более многолико, чем хорошее», поскольку отклонения от нормы разнообразны, норма же едина [Арутюнова, 1988, с. 272]. Впрочем, применительно к языку этот вопрос решается не столь однозначно. С одной стороны, достаточно часто приходится говорить о вариативности нормы в рамках литературности. С другой стороны, границы между нормой и отклонением от неё довольно зыбки, особенно в отношении языка художественной литературы. Как известно, поэты и писатели нередко допускают отступления от нормы в художественно-выразительных целях, и это обстоятельство, как считают многие языковеды, может стать одной из движущих сил нормативных изменений. «Мастер языкового употребления не только хорошо знает нормы языка, но и сам на них влияет и сам их создаёт», - пишет [Винокур, 2006, с. 252].

Преобладание отрицательных языковых (речевых) оценок в русской критической литературе 1-й половины XIX века было, как кажется, во многом обусловлено тем, что для критики в это время приоритетным являлся идейно-содержательный аспект разбираемого текста [Крупчанов, 2005, с. 8]. Языковая же, формальная его сторона считалась второстепенной, что часто декларировалось рецензентами, которые именовали нарушения правил «маленькими», «неважными», «мелкими» и т. п. Так, в 1827 г. называл критические замечания «на слова, правильно или неправильно употреблённые» «маловажными (ППК -1, с. 90-91). тоже предлагал критикам «бросить старую замашку» нападать на сочинителей за «искажение языка» (Белинский, 6, с. 529). И если, несмотря на это, погрешности скрупулёзно и придирчиво фиксировались в назидание авторам и читателям, то соблюдение нормы воспринималось как естественное явление и часто вообще не отмечалось. В лучшем случае рецензенты ограничивались предельно лаконичной похвалой. Например, анонимная рецензия о выходе в свет «Путешествия на Афонскую гору» , опубликованная в газете «Северная пчела» за 6 января 1825 г., заканчивалась кратким одобрением «ясного, правильного изложения» и «образцового слога» (Северная пчела, 1825, № 3, 6 января). В мартовском номере журнала «Атеней» за 1829 г. помещался разбор рассказа «Вывеска», напечатанного в «Невском альманахе»; при этом только в самом конце разбора имелась не подкреплённая ни одним примером фраза: «Местами попадаются счастливые выражения» (Атеней, 1829, № 6, с.366). Любопытно, что сами критики чувствовали этот дисбаланс между обилием упрёков и скудостью похвал. «Для чего же хвалить прекрасное не так же легко, как находить недостатки?». – восклицал в 1828 г. в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» (ППК – 2, с.82).

Необходимо остановится на причинах повышенного внимания критики к грамматической стороне литературы. К ним можно отнести и сформировавшееся ещё в XVIII веке устойчивое представление об исключительной важности и практической значимости грамматических знаний для любых начинаний: «В грамматике все науки… нужду имеют» [Ломоносов, 1952, с. 392 – 393]; и продолжение традиций классицизма с присущей ему нормативно-стилистической критикой [Ист. рус. кр.,т.1,с.58]; и преимущественно грамматическое содержание обучения отечественному языку в 1-й половине 19 века [Текучёв, Хрест., с. 70]. Кроме того, авторы, в большинстве своём происходящие из аристократически-дворянских кругов, нередко лучше владели французским языком, чем русским, и это тоже было одной из серьёзных причин грамматических (морфологических) нарушений. отмечает плохое знакомство с правилами русского языка многих сочинителей 1-й половины XIX века и подчёркивает большую роль критики в борьбе за грамматическую правильность [Булаховский,1954, с. 44-47].

В связи с последним возникает законный вопрос: «А судьи кто?». Могли ли адекватно оценивать грамматическую сторону разбираемых произведений литературные критики, сами страдавшие теми же «недугами» недостаточной грамотности, что и писатели? Думается, что здесь, с известными оговорками, возможен утвердительный ответ. Прежде всего, следует отметить, что среди редакторов, издателей периодических изданий и профессиональных критиков было немало крупных учёных-филологов. Это, к примеру, , и другие. Кроме того, право судить других, сопряжённое с необходимостью аргументировать свою точку зрения, заставляет критика, пусть и не профессионального языковеда, искать подкрепления сделанных им оценок не только в собственном языковом опыте, но и в классических образцах, общем употреблении и книжных руководствах. Разумеется, всё это не исключает возможность ошибок в оценках, несправедливых мнений и т. п. Однако, и сами промахи такого рода весьма показательны как проявление неустойчивости нормы, нестабильности грамматических явлений, незавершённости определённых формальных изменений.

Что же касается широко распространённого в наши дни литературного редактирования, связанного с проверкой и исправлением текста, то, как отмечают исследователи [Сбитнева, 2009, с. 31-45], эти обязанности в то время, как правило, целиком возлагались на авторов. Редакторы же (являющиеся одновременно также издателями), в основном выполняли задачи по вёрстке материалов, написанию предисловий, подбору иллюстраций и т. п., стремясь как можно точнее воспроизвести оригинал. Примечательно, что такое положение многих не устраивало, о чём свидетельствуют выступления в печати. К примеру, в «Письме к издателям», написанном от лица учителя приходской школы из уездного города Т. и опубликованном в газете «Северная пчела» за 10 февраля 1825 г., выражалось сожаление, что в России отсутствует система издательской правки текстов, имеющаяся в других странах, в частности, - во Франции: «Нельзя требовать, чтобъ, напримýръ, Архитекторъ, Геометръ, Живописецъ были знатоками языка: эти корректоры поправляютъ ихъ сочинения въ отношении къ Грамматикý и слогу … Не худо было бы завести это и у насъ!» [СП, 1825, № 18]. Впрочем, иногда писатели, не уверенные в собственной грамматической компетентности, поручали более, по их мнению, сведущим лицам править предназначенный для публикации текст. Так, в частности, поступил , поручивший корректировать издание своих сочинений 1842 г. своему близкому другу преподавателю русской словесности [Войтоловская, Степанов, 1962, с. 15].

Как свидетельствует анализ русской критической литературы 1-й половины XIX века, грамматические оценки литературных произведений отличались в этот период большим разнообразием. Прежде всего, это были замечания по поводу морфологии и синтаксиса. Из обильного материала можно привести следующие яркие факты.

«Маленькую ошибку против грамматики» отметил в 1816 г. у . Так он расценил пассивную причастную форму прошедшего времени облеченны, выступавшую в балладе «Людмила» в функции сказуемого: И зерцало зыбких вод, И небес далекий свод В светлый сумрак облеченны… Спят пригорки отдаленны (Жуковский, Избр., с.125). «Облеченны вместо облечены нельзя сказать», - писал Грибоедов (Гриб., т.2, с. 49). Формы, о которых идёт речь, по наблюдению , были весьма характерны для поэзии 18 века [Булаховский. Рус. лит. яз., с. 248], но к началу 19 века они уже устарели и воспринимались как ошибочные. Интересно, что об усечённом прилагательном отдаленны, находящемся в конце этой строфы, Грибоедов никак не высказался. Но уже в двадцатые – тридцатые годы критика определяла усечённые формы как «немодные». Именно так квалифицировал пушкинское усечение в «Полтаве» (письма) тайны (ППК 28-30, с.173). Сходным образом пермский литератор, подписавший свою рецензию П. Р–нъ, отрицательно отозвался об усечённом прилагательном задумчиво (светило) в стихотворении анонимного поэта из журнала «Сын отечества» (ЗМ, 1833, №3, с. 171).

Немалый интерес представляют также замечания синтаксического содержания. Так, в 1820 году в критическом разборе поэмы «Руслан и Людмила» написал по поводу строки «Узнал я силу заклинаньям»: «По-русски говорится: силу заклинаний» (ППК – 1, с. 66). В ответ на это С. Осетров, защищая Пушкина от нападок, привёл ещё более грубую, по его мнению, ошибку против управления в стихотворении самого Воейкова «Послание к жене и друзьям», где была такая строчка: Волчцу и тернию расти не допускает. «Кто же, хотя мало зная русский язык, - спрашивал Осетров, - решится сказать: я не допустил бы ему до такого дурачества; мне не допустили ко двору?» (там же, с. 95). В эту полемику о формах глагольного управления включился . В журнале «Сын отечества» (1821 г.) он уточнил, что «неокончательное наклонение» расти, действительно, требует кому, чему: «не расти в пустыне хмелю без подпоры, не цвести цветам под солнышком осенним». И в стихотворении Воейкова именно глагол расти, а не глагол допускать является управляющим (СО,1821, №16, с. 85).

Такого рода цепочки фактов, отражающих различные мнения литераторов о спорных вопросах нормы, помогают проследить динамику многих изменений в литературном языке и языке художественной литературы, а также существенно уточняют наши представления о языковых вкусах эпохи.

Примечательно, что замечания русских критиков по поводу грамматики не ограничивались лишь морфологическим и синтаксическим аспектами: к грамматическим причислялись также орфографические, орфоэпические и даже лексические явления. Так, в газете «Северная пчела» за 1839 год перечислялись следующие «грамматические нововведения журнала «Отечественные записки»: произношение Петербуржский, вместо Петербургский, слитное написание предлогов с именами, «странное наводнение» это, этих и чтобы, употребление простонародного местоимения этакой вместо такой (СП, 1839, №29, «Смесь»).

Кроме того, «грамматическими» именовались разного рода логические нарушения. Например, в известном стихотворном отзыве о стихотворении «Вечер на Волге» (1815 г.) была такая оценка: Переступившее ж последнюю ступень На небе пламенном вечернее светило – В прекраснейших стихах её переступило; Да жаль, что в точности посбилось на пути; Нельзя ль ему опять на небеса взойти, Чтоб с них по правилам грамматики спуститься, Чтоб было ясно всё на небе и в стихах? [Цит. По: Гинзбург, О лирике, с. 35]. Соответствующая строфа у Вяземского читалась: Благоухает древ трепещущая сень, И яркое светило, Спустившись в недра вод, Уже переступило Пылающих небес последнюю ступень (Вяземский, с. 57). Здесь нарушена логическая последовательность событий: «светило» должно было сначала сойти с небес и только потом спуститься «в недра вод». Возможно также, что внимательный Жуковский заметил здесь и тавтологический повтор: переступила – ступень. Но отнёс он обе эти погрешности к грамматике. Любопытно, что в письме Вяземскому от 01.01.01 года Жуковский шутливо снял своё замечание, видимо, сочтя ошибку незначительной: «Переступившему светилу позволяется не трудить себя новым восхождением на небо!» (Жуковский Эст., с. 365).

Такого рода случаев расширенного понимания русскими критиками грамматики можно привести немало. Думается, причина этих явлений заключается не только и не столько в языковедческом дилетантизме пишущих, сколько в особенностях российской грамматической мысли 1-й половины 19 века. Грамматики в это время, будучи одновременно и научно-теоретическими трудами, и практическими пособиями по культуре русской речи, включали не только разделы морфологии («этимологии») и синтаксиса, но и главы, посвящённые правильному произношению, ударению, правописанию. Составители отечественных грамматик главную свою цель видели в распространении грамотности, обучении чтению, письму и правильной речи. И хотя издавались также «всеобщие» западноевропейские философские грамматики, в которых на основе абстрактно-логических принципов рассматривались общие закономерности строения и функционирования языков [Березин, 1979, с. 45-61], основными пособиями при изучении русского языка служили отечественные руководства. По Ломоносову, если «общая грамматика есть философское понятие всего человеческого слова», то «особливая» российская грамматика «есть знание, как говорить и писать чисто российским языком» [Ломоносов, 1952, с. 420]. тоже определял частную грамматику как «собрание правил, коими руководствуется отдельный народ …, употребляя дар слова изустно и в письме» [Греч, 1830, с. 4]. Сугубо практическое назначение грамматики подчёркивал и : «правильность – предмет и цель грамматики, которая с педантической кропотливостью задумывается над тем, как правильнее произносить, склонять, согласовать, писать, - словом, употреблять то или другое слово» [Текучев., 1982, с. 46]. Традиционно - логический подход к языку также сохранялся, особенно в сфере синтаксиса. Всё это обусловило синкретизм языковых характеристик в русской литературной критике. Вместе с тем, наряду с фактами расширенного представления о грамматике, встречаются случаи, когда грамматические, в современном понимании, явления квалифицируются иным образом.

Примечательны в этом отношении материалы, связанные с творчеством . Об исключительном внимании Пушкина к грамматической правильности языка исследователи писали не раз. И как свидетельство уважительного отношения великого поэта к грамматике часто приводились строки из болдинских полемических заметок 1830 года под общим названием «Опровержение на критики»: «Вот уже 16 лет, как я печатаю, и критики заметили в моих стихах 5 грамматических ошибок (и справедливо): 1.остановлял взор на отдаленные громады; 2. На теме гор (темени); 3. Воил вместо выл; 4. Был отказан вместо ему отказали; 5.игумену вместо игумну. Я всегда был им искренно благодарен и всегда поправлял замеченное место» (Пушкин.7, с.121).

Таким образом, грамматическими Пушкиным названы два синтаксических факта (форма глагольного управления винительным падежом остановлял взор на …громады, вместо предложного – на громадах, и пассивная форма сказуемого был отказан, вместо ему отказали); два собственно морфологических (на теме гор, вместо нормативного темени, воил по аналогии с вою, вместо выл); и один фонетико-морфологический (форма дательного падежа единственного числа игумену, не отражающая беглости гласных). Возникает, однако, вопрос: почему поэт написал только о пяти отмеченных у него критикой до 1830 года грамматических ошибках? Таких случаев, вне сомнения, было больше, и Пушкин, по крайней мере, о некоторых из них не мог не знать. К примеру, в том же отзыве о «Полтаве», где отмечался как ошибочный страдательный оборот был отказан, имелись и другие грамматические, с современных позиций, поправки: Стыдясь, отверг венец Украйны, И договор, и письма тайны… Верно, усечения опять входят в моду! (ППК – 2, с.173); Не он ли наущеньям хана И цареградского султана был глух? … Кажется, можно быть глухим к чему-нибудь, а не чему-нибудь! [там же].

Конечно, в «несносные часы карантинного заключения, не имея с собою ни книг, ни товарища», как он сам характеризует этот период (Пушкин. 7, с.284), поэт мог что-то выпустить из памяти. Думается, однако, что дело не только в этом. Скорее всего, Пушкин просто не относил подобные замечания к числу грамматических, ибо грамматика для него, как и для его современников, была связана с представлением о строгой, однозначно кодифицированной норме. Ироническая оценка Надеждина по поводу усечённого прилагательного тайны касалась языковой «моды», т. е. факультативного, «вольного» употребления, являющегося результатом выбора. И вторая поправка - относительно предложного – беспредложного управления глух чему или глух к чему – также, вероятно, не воспринималась в то время как грамматическая, поскольку в пособиях 1-й трети 19 века не было сколько-нибудь чётких указаний, регламентировавших сложнейшие проблемы управления [Виноградов, 1978 (а), с. 56-61].

Тот факт, что в пушкинском перечне грамматических ошибок всё же есть случай управления, думается, связан с французским происхождением оборота остановлять взор на что-то: il fixait ses regards sur les montagns [Томашевский, 1956, с. 126.]. Галлицизмы считались несомненным нарушением грамматической правильности русской речи, и в периодических изданиях с ними велась постоянная борьба. К примеру, в газете «Северная пчела» за 1825 год пристрастие к французскому языку определялось как «заразительная болезнь», «нравственная немощь», против которой должны восстать «благомыслящие любители всего отечественного» (СП, 1825, №97).

Склонение существительных на –мя чётко регламентировалось в грамматиках, начиная с Ломоносова [Ломоносов., 1952, с. 449], и Пушкин включил отмеченную критикой в поэме «Руслан и Людмила» и впоследствии исправленную им форму предложного падежа единственного числа на теме в свой перечень. Однако ни одно из грамматических замечаний, сделанных в 1820 году по поводу этой поэмы , не вошло в данный список: «Считает каждые мгновенья. Надлежало бы сказать: каждое мгновенье; … Наш витязь старцу пал к ногам. Надлежало бы сказать: к ногам старца или в ноги старцу; … Светлеет мир его очам. По-русски говорится: светлеет мир в его очах» (ППК – 1, с. 65). Важно отметить, что критик не называет эти случаи грамматическими, именуя их «маленькими погрешностями против языка» [там же].