Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 6 )

Ответ на вопрос о причинах различного отношения Пушкина к рекомендациям критики по поводу этих двух образований требует специальных разысканий. Форма (у) Мадоне, которую первоначально использовал поэт, представляла собой широко известное в современной ему живой речи диалектное образование, отражающее, как отмечают исследователи, унифицирующее смешение форм родительного, дательного и предложного падежей единственного числа в кругу существительных женского рода на –а «твёрдой» и «мягкой» разновидностей склонения [Обнорский 1, 1010, с. 95-98; Марков, 1974, с. 61]. Подобные формы были, в частности, характерны для разговорной речи москвичей. Не случайно, их можно видеть, к примеру, в комедии «Горе от ума», воспроизводящей особенности живой московской речи: Я должен у вдове, у докторше, крестить. , приведший этот пример, скопировал его с музейного автографа, поскольку в современных изданиях эти формы даются в соответствии с нынешними нормами [Черных, 1962, с. 194]. Идентичные формы (у) барышне, (у) батюшке, (у) матушке, также употреблённые Грибоедовым в «Горе от ума» и в переписке, называет [Обнорский 1, 2010, с.96].

Что же касается второй из этих отмеченных критикой погрешностей: формы предложного падежа единственного числа (в) шале, - то образования такого рода, возможно, представляли собой отражение диалектного перехода имён существительных из одного склонения в другое, обусловленного в данном случае взаимодействием существительных женского рода с нулевым окончанием в именительном единственного (шаль, роль, добычь, сушь, бекешь и т. п.) и аналогичных имён с номинативной флексией –а (шаля, роля, добыча и т. п.) [Булаховский, 1954, с.87-88; Марков, 1974, с. 62]. К примеру, образование шаля распространено в тамбовских говорах: «Шаля. Праздничный женский головной убор (платок) больших размеров … Шаля заграничная … ; Шаля табачная. Шерстяная шаль желтого цвета…» и проч. [Пискунова, Махрачева…, 2002, с.188-189].

Как уже отмечалось, Пушкин не посчитал нужным здесь что-либо менять, очевидно, полагая форму (в) шале единственно уместной в данном словесном окружении. Возможно, это связано с тем, что пушкинское ироничное лирическое отступление о прелести в женских устах грамматических ошибок должно было, по мысли поэта, отразить особенности употребления и правописания (шаля) данного, сравнительно недавнего (XVIII века) заимствования из польского языка [Шанский, Иванов …, 1971, с. 499]; по другим данным, из западноевропейских языков: «Через франц. cha^le … или нем. Sсhаl» [Фасмер, 1971, 4, с. 401] в определённой социальной или гендерной среде.

Можно предположить также, что на грамматические формы заимствования шаль (то есть на оформление его как шаля) в русском языке могло оказать влияние и омонимическое отталкивание, связанное с существовавшим в то время отглагольным существительным нулевой суффиксации шаль, которое в словаре определялось как «дурь, блажь» (Даль, 4, с. 619-620). Это слово входило и в «Словарь Академии Российской»: Шаль, ли. с. ж. Тоже что шалунъ. Напустить на себя шаль. (САР, 6, с. 84). приводит следующий пример использования этого слова в стихотворном послании к (1820 г.): Пусть сбудется воображенья шаль [Булаховский, 1954, с. 59]. В Материалах Национального корпуса русского языка есть и другие случаи употребления данного образования, как в прозаических, так и в стихотворных текстах XVIII – 1-й половины XIX века: В сырны дни мы примечали: Шум блистает, Шаль мотает, Дурь летает, Разум тает (. Хор сатир, гг.); Какой пострел, какая шаль! Ведь русский стих не граф Лаваль (. Москва, 1821 г.); Сумасброд весьма опасен, когда в силе. Шаль часто дурачеством досаждает. Невежда обыкновенно в своих мнениях упрям. (. Опыт российского сословника, гг.); подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы (. Вечера на хуторе близ Диканьки: предисловие к первой части ( гг.) и т. п. (НКРЯ).

Постоянным объектом обсуждения в русской критической литературе этого периода были усечённые формы имён прилагательных, причастий и других частей речи, которые активно употреблялись стихотворцами в качестве традиционных «поэтических вольностей» [Винокур, 1991, с. 251-261]. Особенно широкое распространение имели в поэзии усечённые прилагательные, т. е. адъективы, образованные, как и краткие, на базе полной формы, но употребляемые в функции определения, а не сказуемого [Розенталь, Теленкова, 1976, с. 502].

Критики, как правило, весьма негативно относились к этим явлениям стихотворного языка, подчёркивая несовременность, «немодность», обветшалость «усечений». Выше указывалось, что в 1816 г. назвал ошибкой против грамматики употреблённую в балладе «Людмила» усечённую пассивную причастную форму прошедшего времени облеченны, выполняющую функцию сказуемого (Грибоедов, 2, с.49). Точно так же в рецензии 1829 г. на поэму Пушкина «Полтава» язвительно заметил по поводу усечённого прилагательного тайны, использованного здесь в роли определения (Стыдясь, отверг венец Украйны И договор, и письма тайны К царю, по долгу, отослал) из обращения Мазепы к царю: «Верно, усечения опять входят в моду» (ППК - 2, с. 173).

Примечательно, что, перечисляя грамматические ошибки, указанные ему критикой в произведениях, созданных до 1830 года, Пушкин не упомянул об этом замечании Надеждина, хотя, вне сомнения, знал содержание его отзыва (там упоминается другая, синтаксическая, погрешность, которую Пушкин впоследствии исправил и о которой тоже писал в «Опровержении на критики») (Пушкин, 7, с.121). Вероятно, он не считал усечённую форму ошибкой, поскольку это был результат его собственного сознательного выбора, обусловленного художественной задачей. Не случайно, поэт не счёл нужным что-либо менять в данном отрывке.

Аналогичный случай, также связанный с отрицательной оценкой «усечений» как устаревших, «старомодных» элементов стихотворного языка, можно видеть в «Письме к издателям», которое было напечатано в казанском журнале «Заволжский муравей» и принадлежало перу пермского литератора П. Размахнина, подписавшегося инициалами П. Р–нъ [Аристов, Ермолаева, 1975, с. 64]. Приведя из анонимного стихотворения, опубликованного в журнале «Сын отечества», фразу Тебя, задумчиво светило, идет встречать лишенный сна,- Размахнин задал вопрос: «Почему задумчиво, а не задумчивое? При этом стихе невольно задумаешься, к которому времени отнести его: к пятидесятым, шестидесятым или семидесятым годам прошлого столетия?» (ЗМ, 1833 г., № 3, с. 171).

Своеобразное суждение об усечённых формах прилагательных высказал подписавшийся «А.!! А.!!А.!!..» рецензент сборника стихотворений казанской поэтессы А. Фукс, который в газете «Северная пчела» за 1834 год [СП, 1834 г., № 19, с.774] иронически утверждал, что «оборванныя прилагательныя» - типичный признак дамских стихов. Действительно, в стихах Фукс усечённых форм немало. Например, в её стихотворении «Послание Лизе из деревни в город»: Ты найдешь въ нихъ, вýроятно, Прежни игры и нарядъ; Взоры кроткие, приятны Прямо сердцу говорятъ (ЗМ, 1833 г, .№ 3., с. 1070). Хотя, конечно же, образования такого рода, которые образно называл «наследством XVIII века» [Винокур, 1991, с. 228], в этот период были характерны для многих поэтов. Например: Она уединенье Собой животворит; Она за дальни горы Нас к милому стремит (. К Батюшкову, 1812); Прияв булат на бранну жатву, Отмстить врагам даем мы клятву (. Греческая ода, 1823); Но вижу: скорбную семью Ты отвергаешь для Мазепы; Тебя я сонну застаю, Когда свершают суд свирепый (. Полтава, ) и т. п. (НКРЯ).

Постоянное негативное отношение к «усечениям» как ничем не оправданной архаике было свойственно и . Так, например, в одной из рецензий 1840 года он назвал «досадным» усечённое прилагательное полупрозрачна в одном из стихотворений Д. Давыдова: «Томительный палящий день Сгорел. Полупрозрачна тень Немого сумрака приосеняла дали. Если бы не досадное усечение полупрозрачна, эта пьеса могла бы назваться вполне художественною» [Белинский, т.4, с.365]. Показательна также следующая эмоциональная фраза из 7-й статьи Белинского «», вызванная недоброжелательными отзывами критиков о поэме «Полтава»: «Критики того времени не без основания придирались к двум или трём неправильно усечённым прилагательным, которые так неожиданно напомнили собою «пиитические вольности» прежней школы, например: сонну вместо сонную, тризну тайну вместо тризну тайную» (Белинский, 7, с.412).

Более тонко и гибко относился к «усечениям» , который писал, что они придают иногда «много живости стихам» (Пушкин, 7, с. 394). Отдельные усечённые (т. е. сокращённые на слог) формы имён существительных в стихотворениях (к примеру, в «Тибулловой элегии III»: Когда суровых сестр противно вретено) великий поэт называл «счастливыми» [там же]. Похвально отозвался он и о прилагательном ретив (На быстрый лет коня ретива) в стихотворении Батюшкова «Пробуждение», охарактеризовав это «усечение» как «гармоническое» [там же, с. 395].

Серьёзного осмысления требует лаконичное замечание о стилистической неуместности деепричастия совершенного вида нашед, употреблённого Пушкиным в IV главе «Евгения Онегина»: «Нашедъ въ разговорномъ слогý неупотребительно» [Атеней, 1828, № 4, с.86]. Рецензент имел в виду такие строки: Скажу без блесток мадригальных: Нашед мой прежний идеал, я, верно б, вас одну избрал В подруги дней моих печальных [НКРЯ].

Критик не назвал форму, которая, на его взгляд, была бы более предпочтительной в данном контексте. Но можно с достаточной степенью уверенности предположить, что это форма на –ши (нашедши). Как отмечают исследователи, супплетивные деепричастные формы с корневым –шед-, связанные происхождением с глаголом идти (нулевой суффиксации типа вошед, нашед, пришед и под. и с суффиксальным –ши типа вошедши, нашедши, пришедши и под.), в 1-й половине XIX сохраняли прочное положение и активно употреблялись как в прозе, так и в поэзии; в частности, для Пушкина были характерны только такие формы; деепричастия же типа идя, найдя, войдя и т. п., которые в этот период тоже функционировали в языке, встречались гораздо реже и приобрели господствующее положение значительно позже [Абдулхакова, 2007, с. 146-147]. При этом более разносторонними в функциональном отношении считались именно формы на –ши. Так, в третьем издании «Российской грамматики, сочинённой Императорскою Академиею» (1819 г.; 1-е издание -1802 г.) указывалось, что если деепричастия на -ши могут употребляться «въ слогý важномъ и въ просторýчии», то параллельные формы типа «прошедъ и пр. болýе приличествуютъ слогу высокому» [Российская грамматика …, 1819, с. 190]. тоже рекомендовал использовать деепричастные формы с нулевым окончанием «въ слогý возвышенномъ», формы же на –ши, по его мнению, должны употребляться «премущественно въ изустномъ разговорý, въ просторýчии» [Греч, 1830, с. 390]. Формы на –ши в своих мемуарах «Мелочи из запаса моей памяти» употреблял и сам : Пришедши назад в пансион, я записал все, что Карамзин говорил (Дмитриев, 1869, с. 56); Газ прописал лекарство, не нашедши ничего дурного (там же, с. 154).

Возможно, однако, что Пушкин, вложивший в уста своего главного героя именно форму нашед, а не нашедши, и не изменивший, вопреки замечанию критика, выбранную первоначально форму, руководствовался не только нормативно-стилистическими соображениями, но и логикой описываемой ситуации: желанием Онегина предстать перед влюблённой в него юной Татьяной солидным, книжно выражавшим свои мысли человеком.

Здесь же уместно привести ещё один, уже не связанный с именем Пушкина, пример критической оценки деепричастной формы. В журнале «Атеней» за 1828 г. была помещена рецензия В. на сборник стихотворений А. Редкина «Цевница». Нарекания критика вызвало деепричастие леденя, употреблённое в одном из стихов: «Иль хладъ на море упадаетъ, Его собою леденя. Леденýть, глаголъ средний, не можетъ быть употребленъ въ значении дýйствительнаго» (Атеней», 1828 г., ч. 3, № 12., с. 419). Если Дмитриев в своём замечании об употреблении Пушкиным деепричастия нашед затронул вопрос грамматической стилистики, то В. коснулся одного из наиболее сложных, в том числе и для современных носителей русского языка, проявлений лексико-синтаксической категории переходности.

По терминологии [Ломоносов, 1952, с. 482], глаголы среднего залога означают «деяние, от одной вещи к другой не преходящее: сплю, хожу», т. е., в соответствии с современной грамматикой, являются непереходными. Действительные же глаголы, означающие, по Ломоносову, «деяние, от одного к другому преходящее и в нем действующее: возношу, мою» [там же, с. 481], называются ныне переходными. Из приведённого выше высказывания можно видеть, что критик необоснованно соотнёс деепричастие леденя с непереходным глаголом леденýть, в то время как это деепричастие было образовано от переходного глагола леденить; иначе было бы леденýя. Примечательно, однако, что в «Словаре Академии Российской» (1имелся лишь глагол леденýть «покрываться льдом» (САР, .3, с. 1160), глагол же леденить отсутствовал. В стихотворных, а также прозаических текстах XVIII века, судя по материалам Национального корпуса русского языка, этот глагол не встречался. Весьма редок он был и у авторов 1-й половины XIX века (в Корпусе - всего 7 примеров, из них 3 –поэтических): Но вдруг зима, дохнувши мразом, Падущи леденит ручьи; Блестящи яхонтом, алмазом, Оцепенев, висят струи (. Ода на смерть Державина, 1816); Хлад северный не леденит Утес срывающие воды - Так цепи звук не заглушит Не спящий в сердце глас свободы (. Гречанка, 1824); Сквозь последний сумрак ночи Узнаю предтечей дня, Их пронзительные очи Леденят и жгут меня (. Поэзия и жизнь, 1836) (НКРЯ). Что же касается конкретно деепричастия леденя, то в Национальном корпусе имеется лишь один пример, и только конца XIX века: Морозы лютые, дыханье леденя, Сменили буйное неистовство метелей, ― И так упорно шла неделя за неделей (. «Погода сделала затворником меня...»,1892) (НКРЯ). То есть, с одной стороны, данный чрезвычайно малоупотребительный глагол мог быть просто неизвестен критику. С другой, - возможно, замечание относительно ошибочного использования деепричастия леденя было спровоцировано нестройностью, дисгармоничностью использованной стихотворцем страдательной конструкции, которую венчало это редко встречающееся, непривычное для глаза и слуха деепричастие.

Наряду с весьма частотными в рецензиях о стихотворных произведениях оценками морфолого-стилистического плана, встречались замечания по поводу грамматической семантики употреблённых в поэзии Пушкина образований. Так, например, негативное отношение к форме прошедшего времени глагола молвить, употреблённой в 4-й главе романа «Евгений Онегин», выразил в своём отзыве, опубликованном в журнале «Атеней», : «Но къ ней Онýгинъ подошёлъ и молвилъ: Вы ко мне писали… Глаголомъ молвить до сихъ поръ на Русскомъ языкý выражалось коротко оканчивающееся дýйствие: сказывать. Онъ молвилъ слово. Позвольте мнý вымолвить. Здýсь же Онýгинъ молвитъ цýлую исповýдь» (Атеней, 1828, № 4., с. 81). Таким образом, по мнению рецензента, Пушкин ошибочно использовал однократный по способу действия глагол молвить в качестве многократного, ибо налицо расхождение между результатом действия (длительностью речи главного героя) и заявленным перед прямой речью единовременным действием, обозначенным данным глаголом. При этом, аргументируя своё утверждение об однократности и перфективности глагола молвить, рецензент уподобляет данную глагольную словоформу, с одной стороны, многократному имперфективному глаголу неопределённого действия сказывать, а с другой, - производному от молвить перфективному глаголу вымолвить. Эти противоречия, думается, связаны не только и, может быть, не столько с некомпетентностью критика: – переводчик, поэт, мемуарист, член Общества любителей российской словесности, выпускник Благородного пансиона при Московском университете, затем – словесного отделения Московского университета [Рус. биографический …, 1905, с. 455 – 456], сколько – с недостаточной разработанностью учения о виде глагола в грамматике того времени [Виноградов, 1972, с. 379-382]. Тем более, речь шла о такой сложнейшей в морфологическом плане глагольной лексеме, как молвить.

Даже в современной грамматике нет однозначного мнения по поводу видовой принадлежности этого своеобразного в грамматическом отношении глагола. Так, например, в «Словаре-справочнике лингвистических терминов» и глагол молвить причислен к разряду одновидовых глаголов совершенного вида [, , 1976, с. 53]. Аналогичной позиции придерживался и (Ожегов, с. 307). Другие исследователи, в частности, [Виноградов,1972, с. 395], справедливо, как кажется, относят глагол молвить к типу двувидовых и ставят его в один ряд с глаголами типа казнить, ранить, родить и т. п.

Точка зрения Дмитриева об однократности глагола молвить, оказывается, полностью совпадала с рекомендациями авторитетнейшего в тот период Словаря Академии Российской ( гг.), где указывалось следующее: Молвитъ, молвилъ, молвлю, гл. д. недост., изъявляющий однократное дýйствие говорящаго. Сказать, изрещи (САР, 4, с. 236). Любопытно, что здесь же был приведён архаичный, церковнославянский по происхождению непереходный, или, по терминологии того времени, «средний» глагол молвю, который выражал длительное действие: Молвю молвиши, молвити. гл. ср. Сл.1) Негодую, ропщу. Собравше народъ, молвяху по граду. Дýян.XVII.б(е)зпокоюсь о потребностяхъ житейскихъ. Марфа же молвяше о мнозý службý.- Печешися и молвиши о мнозý. Лук. 40 и 41 (там же). Ср. аналогичные сведения о глаголе млъвити= мълвити= мълъвити = молвити в «Материалах для словаря древнерусского языка» (, т.2, с.201).

Интересные данные сходного содержания, относящиеся к грамматической истории глагола молвить, можно найти в «Опыте Славенского словаря» (СПб., 1825 г.), который был составлен как дополнение к «Словарю Академии Российской» : «глаголы м’олвить (ударяй на первомъ слогý) и молв’ить (ударяй на второмъ слогý), хотя одинъ составъ имýютъ, однако различное значатъ. Глаголъ м’олвить (т. е. сказать, изрýчь) имýетъ только будущее и прошедшее время: молвлю, молвишь, молвитъ, молвилъ и проч. Глаголъ молв’ить (т. е. распускать молву, шумýть, бýгать, заботиться, хлопотать) употреблялся (ибо нынý совсýмъ не употребляется) въ одномъ только настоящемъ времени (молвю или молвлю, молвишь, молвитъ и пр.)» (, 1825, с. 210).

Несомненно, грамматическая история глагола молвить требует более детального и внимательного исследования. Однако, учитывая приведённые факты, можно предположить, что если в прошлом за звуковым комплексом молвить стояли два разных в семантическом, грамматическом и акцентологическом отношении глагола, то впоследствии, с утратой лексемы молвить «роптать, хлопотать, беспокоиться», сохранившийся в языке глагол молвить «сказать», приняв на себя грамматические функции устаревшего, постепенно начал приобретать особенности двувидового. Критическое замечание Дмитриева может рассматриваться как свидетельство незавершённости этого процесса.

В стихотворном языке 1-й половины XIX века, как показывает анализ материалов Национального корпуса русского языка, глагол молвить, действительно, преимущественно (примерно в 2/3 случаев) употреблялся, судя по контексту, как перфективный: Укажет будущий невежда На мой прославленный портрет, И молвит: то-то был Поэт (. Евгений Онегин. Глава вторая, 1823); За греков молвим речь в Стамбуле И меж собой, без дальних ссор, Миролюбиво кончим спор, Когда-то жаркий при Кагуле (. Станция, 1825 ); И старец со слезой, быть может, Труды нелживые прочтет ― Он в них души печать найдет И молвит слово состраданья: «Как я люблю его созданья (. Поэт и друг, 1827) и т. п. (НКРЯ). Однако сравнительно нередко этот глагол выступал в несовершенном виде: Лебедь около плывет, Злого коршуна клюет, Гибель близкую торопит, Бьет крылом и в море топит - И царевичу потом Молвит русским языком (. Сказка о царе Салтане,1831); И гость благодарный, Брашен касаясь свободной рукою, приветные речи Молвит хозяину, сытные снеди вкушает (. Из Бакхилида, 1847); прянул с коня он поспешно долой, К царю Иоанну подходит пешой И молвит ему, не бледнея: «От Курбского князя Андрея (. Василий Шибанов, ) и т. п. (там же).

Серьёзная проблема грамматической семантики была затронута и в рецензии М. Погодина на поэму «Кавказский пленник» (1823 г.); автор рецензии, приведя пушкинскую фразу Но всё к черкешенке младой Угасший взор его стремится, сделал следующее замечание: «Взор уже угасший стремиться не может. Здесь должно бы сказать: угасавший [ППК – 1, с. 140-141].

Критик коснулся здесь очень непростого вопроса о проявлении категории времени у такой гибридной глагольной формы, какой являются причастия. По выражению [Виноградов, 1972, с. 222-224], действительные причастия прошедшего времени на - ший, образованные от основ совершенного вида непереходных глаголов (типа падший, увядший, прошедший и т. п.), особенно часто «поддаются качественному преобразованию», т. е. «процессность» в них оказывается побеждённой «признаковостью». Это относится и к употреблённому Пушкиным отглагольному прилагательному угасший. Данное образование использовано здесь как синонимичное определениям тоскливый, печальный, безрадостный и проч. Следует также отметить, что лексема угасший (часто в составе словосочетания угасший взор) в рассматриваемый период представляла собой традиционное поэтическое средство, в особенности характерное для элегического жанра, и встречалась у многих стихотворцев: Ознаменованный стыдом, Тиран перун угасший мещет ― И се последний грянул гром, И новый Вавилон трепещет (. Освобождение Европы и слава Александра, 1814); Клянусь: кто жизнию своей Играл пред сумрачным недугом, Чтоб ободрить угасший взор, Клянусь, тот будет небу другом, Каков бы ни был приговор (, Герой, 1830); Его больной, угасший взор, Молящий вид, немой укор, Ей внятно всё (Евгений Онегин, глава 8); Угасший взор на тучи устремлен ― Не ведают, ни кто, ни что здесь он (. «Гроза шумит в морях с конца в конец...»,1830); То, жертва сильных впечатлений, В волненье памяти живой Он воскрешал угасший гений, Судьбу страны своей родной (. Видение Брута, 1833); Факел угасший подле папира Вечного спит; Гарпия-зависть, крылья раскинув, В прахе лежит (. Арабеск,1840) и т. п. (НКРЯ).