Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 4 )

Столь же актуальную для данного периода нормативно-грамматическую проблему, также связанную с формами личного местоимения 3-го лица, отражала и поправка, сделанная к «Мёртвым душам» Гоголя. Выписав из гоголевского текста фразу, в которой была использована форма именительного падежа множественного числа они, отнесённая к существительному женского рода муха (мухи), критик поместил тут же в скобках правильную, с его точки зрения, форму оне: они (оне) взлетели вовсе не с тем, чтобы есть ( И, с.226-243, с.233). Как известно, окончание -ý (по аналогии с формами типа вьсý), наряду с закономерными флексиями –ы, – и, уже с ХIII –ХIV вв. использовалось в форме именительного множественного целого ряда местоимений: тъ, онъ, самъ и др.; причём, независимо от их рода. утверждал, что народный язык использует формы типа они, одни и онý, однý «безразлично для всех трёх родов» [ И, 2005, с. 188]. Грамматисты XVIII –XIX вв., стремясь упорядочить употребление, регламентировали, во многом искусственно, противопоставление этих форм по роду. Но в грамматиках не было единообразия по данному вопросу. Так, писал, что «различие рода» в этом случае «не весьма существенно», но всё же «лучше» в среднем и женском роде – онý, а в мужском – они [Ломоносов, 1952, с. 542-543]. рекомендовал употреблять форму они для мужского и среднего рода, а онý – для женского [Греч, 1830, с. 243]. предлагал то же распределение, что и Ломоносов [Востоков, 1845, с. 42]. На практике же грамматический род при использовании формы онý учитывался далеко не всегда. Например: да продолжит Бог дни ваша: оне для нас драгоценны (Боратынский .); осмотреть им полковые, баталионные ящики, дабы оне были в надлежащей исправности (Ермолов . 1812); Встретил я пленных французов …, оне в гибельном положении (Волконский . )и т. п. (НКРЯ). Высокочастотная форма они тоже чаще всего употреблялась безотносительно к роду: Останавливаюсь на этих обстоятельствах, потому что они в некотором отношении имели влияние на мой характер (Дашкова .1805); чем страсти сильнее, тем они полезнее в обществе (Лобачевский о важнейших предметах воспитания.1828); Я теперь впервые узнал эти подробности, и они мне служили ключом к… поступкам графини (Одоевский . 1837) и т. п. (НКРЯ). приводит большое количество примеров из поэтических текстов 1-й половины ХIХ века, в которых обусловленная требованиями рифмы «искусственная», по его выражению, форма оне употребляется применительно как к мужскому, так и среднему роду [Булаховский, 1954, с. 113-114].

В упомянутой выше рецензии на «Мёртвые души» была сделана любопытная поправка по поводу глагольного залогового образования: рядом с употреблённой Гоголем формой прошедшего времени темнела Греч поместил в качестве исправления возвратную форму с постфиксом -сь темнелась: Скромно темнýла (вм. темнелась) сýрая краска [СП,1842, № 000, с. 546]. Здесь затронут непростой вопрос о формах залога невозвратных непереходных глаголов на –еть типа белеть, чернеть, краснеть и - соотносительных с ними глаголов с постфиксом –ся ( сь) типа белеться, чернеться, краснеться. В отличие от форм без –ся, имеющих значение активного проявления признака, синонимичные им образования типа белеться выражают оттенок более «пассивного обнаружения внешнего признака» [Виноградов, 1972, с. 499]. В ХIХ веке на эту смысловую дифференциацию указывали в своих филологических работах , , и другие учёные [там же, с.]. Так, например, в «Пространной грамматике» Греча по этому поводу говорилось следующее: «чернýетъ значитъ становится чернымъ, а чернýется – кажется черным; напримýръ: люди отъ жару почернýли; замки на воротах чернýлись» [Греч, 1830, с. 252]. Однако в реальной писательской практике столь тонкое семантическое разграничение данных залоговых форм осуществлялось не всегда, и авторы нередко предпочитали использовать более универсальные в смысловом плане образования без –ся. В частности, формы глагола темнеться, о котором писал Греч, в материалах Национального корпуса русского языка представлены единственным примером: На том берегу темнелась и светлела великая картина (. Демон, 1839); формы же глагола темнеть – 17 примерами: крыши домов темнели (Нарежный Жилблаз, 1814); брови слабо темнеют (Гоголь на хуторе близ Диканьки, 1; Небо темнеет по краям (Тургенев и степь, 1849) и т. п. (НКРЯ). С замечанием Греча относительно ошибочного употребления Гоголем глагола темнеть категорически не согласился , который, впрочем, ничем не аргументировал своё мнение: скромно темнела серая краска (по мнению рецензента, должно: темнелась!!) (Белинский, 6, с. 24).

В наши дни воспринимается как совершенно неоспоримое критическое замечание по поводу диалектно-просторечной формы множественного числа жеребёнки, которое было сделано в отделе «Новые книги» газеты «Северная пчела» за 1825 год. В рецензии, подписанной инициалами «А. В», посвящённой переведённому с французского историческому сочинению «Славянская картина пятого века», иронически отмечалось, что, очевидно, в Париже, судя по языку перевода, жеребят называют жеребёнками (СП, 1825, №29). Между тем в XIX веке такого типа существительные со значением «невзрослости», относившиеся в прошлом к древним основам на согласный звук, обнаруживали колебания в склонении. Так, в материалах Национального корпуса русского языка, наряду с многочисленными (приведёнными из прозаических текстов XIX века) примерами, содержащими формы типа жеребята, медвежата, встречаются изредка образования с сохранением во множественном числе уменьшительного суффикса. Например: смотрел я на резвящихся котёнков (. Российский Жилблаз, 1814); их мысли ещё глупые ребёнки (. Выбранные места из переписки с друзьями, ); вскормить целую семью львёнков (. Былое и думы, ) и др. (НКРЯ). Эта неустойчивость отражалась и в грамматиках. отмечал, что «употребление позволяетъ сказать» не только, «какъ въ Церковномъ», львята, мышата, но и львенки, мышенки [Греч. 1830, с. 170]. также допускал для таких существительных во множественном числе «двоякое окончание»: «енки и ята; напр. медвýженокъ, медвýженки, медýжата» [Востоков, 1845, с. 21]. свидетельствует об отчётливой тенденции к устранению этой вариативности и о том, что формы множественного числа с суффиксом уменьшительности в 1-й половине XIX века рассматривались уже как отклонение от нормы.

Ошибочная форма творительного падежа количественного числительного четыре была отмечена и исправлена автором подписанного инициалами В. М. «Письма к издателям, тоже опубликованного газете «Северная пчела». Критике подверглась статья «Картина златопесчаных промыслов в Уральских горах», принадлежащая перу , редактора журнала «Отечественные записки». Приведя из этой статьи следующий отрывок: Ящик мутится четырью сильными людьми, автор «Письма» предложил два варианта правки: «Надлежало бы сказать: четырьмя или четверыми сильными работниками» (СП, 1825, № 18, «Словесность»).

Форма четырью, возникшая по аналогии с образованиями типа пятью, шестью, семью и подобными, встречалась в текстах XVIII-XIX веков наряду с формой четырьмя. Сравните: с четырью только товарищами (. Похвальная речь науке убивать время, 1793), но - вооружился он всеми четырьмя томами (. Почта Духов, 1789) (НКРЯ); с четырью избранными полками (. Бурсак, 1822), но – повозка, окружённая четырьмя конными (. Гаркуша, малороссийский разбойник, 1825) (НКРЯ). Сравните также у в статье 1831 г. «Об архитектуре нынешнего времени»: резьба в виде незабудок и цветов с четырью лепестками [Гоголь. Об арх., с.69], но – возглашает иерей четырьмя словами (Размышления о божественной литургии,1847) (НКРЯ). ёв отметил форму четырью в журнальном варианте «Путешествия в Арзрум» Пушкина: Они (турки) были подкрýплены четырью тысячами конницы [Чернышев, 1911, с. 98]. Сравните, однако: Малерб держится четырьмя строками оды К Дюперье (. Записная книжка, 1[НКРЯ]. Сколько-нибудь отчётливая стилистическая или семантическая дифференциация в использовании этих форм, как видно из приведённых примеров, отсутствовала. Любопытно, что если в грамматических руководствах Ломоносова, Греча и Востокова рекомендовалась лишь форма с окончанием былого двойственного (контаминированная из –ма и ми) числа четырьмя [Ломоносов, 1952, с. 477; Греч. 1830, с. 231; Востоков, 1845, с. 35], то в «Российской грамматике» (1783 – 1788 гг.) приводились как нормативные обе формы: четырьмя и четырью [Барсов, 1981, с. 511]. Обе эти формы характеризовал как равно употребительные у современных ему писателей и [Буслаев, 1863, с. 219, с.221]. Что же касается формы творительного падежа собирательного числительного четверыми, которая тоже была предложена как один из возможных вариантов правки, то она, у авторов XVIII- XIX веков, по сути дела, не встречалась, возможно, в силу своей неблагозвучной многосложности. В материалах Национального корпуса русского языка всего один такой пример: остался с четверыми ребятишками (. Живописец, 1775) (НКРЯ).

Вне сомнения, особенно пристального внимания, заслуживают комментированные и (или) аргументированные оценки морфологической правильности прозы. Прежде всего, здесь интересны сами объекты критики, поскольку в таких случаях речь обычно велась о самых спорных, противоречивых и вместе с тем наиболее актуальных для носителей языка вопросах нормы. Комментарии критиков к ошибочным, по их мнению, морфологическим фактам обычно представляли собой разного рода пояснения, истолковывавшие характер ошибки. К примеру, ёв, отметив у форму родительного падежа множественного числа нападок, вместо правильной, по его мнению, формы нападков, замечает: «Здýсь ошибка против падежа» (Москвитянин, 1841, № 3,ч.2,с. 683). Часто такие разъяснения отличались повышенной эмоциональностью. Так, , увидев у одного из прозаиков ошибочную форму сочетания собирательного числительного двое с неодушевлённым существительным судно (двое судов), весьма резко выразил своё возмущение этой грамматической погрешностью: «Двое судовъ, вмýсто два судна, не по Руски (sic! – И. С) и непростительно не токмо сочинителю книгъ, ниже безграмотному простолюдину» [Шишков. Рассуждение, с. 185]. Или , обвинив Гоголя в многочисленных языковых нарушениях, саркастически резюмировал: «Поэт – существо всемирное; он выше времени, пространства и грамматики» (Сенковский, с. 231).

С целью более подробной характеристики комментированных оценок можно привести также следующие примеры. В 1846 году написал в рецензии на перевод с французского сочинения Жюссье «Дядя Симон, торговец по ярмонкам» по поводу предложения «Дитя твой что-то раскричался» следующее: «дитя – слово среднего рода – твоё, а не твой, раскричалось, а не раскричался» [Белинский, т.III, с.42]. Определение родовой принадлежности существительного дитя представляло немалую трудность, поскольку средний род одушевлённых имён со значением «невзрослости» древнего консонантного склонения (типа дитя, теля, порося и подобных), не был мотивирован семантически. Грамматические руководства XVIII – 1-й половины XIX века безоговорочно относили слово дитя к среднему роду [Ломоносов. 1952, с. 413; Востоков, 1845, с. 7]. Говорящие же нередко стремились соотнести выражаемый синтаксически грамматический род этого слова с полом конкретного обозначаемого лица. Подобные нарушения были широко распространены как в народном языке [Обнорский 1, 2010, с. 8-9], так и в языке художественной литературы: Этот пожилой дитя поглядывал на толпу любопытных зрителей (. Москва и москвичи, ); Кажется, дитя умыт, причёсан, накормлен (. Капитанская дочка, 1836); У тебя прелюбезный дитя (. Почта духов. 1789) и т. п. (НКРЯ). Примечательно, что ёв в начале ХХ века не считал такого рода факты ошибочными. Приведя аналогичные примеры из послания «Мои пенаты» 1811 г. (Как счастливый дитя) и стихотворения «Путешественник и поселянка» 1819 г. (Проснулся ты, моё дитя), он указал, что «подобные случаи объясняются согласованиемъ по смыслу и не относятся къ ошибкамъ противъ правилъ языка» [Чернышев, 1911, с. 157]. Как можно видеть, Белинский в 1-й половине XIX века оценивал такие факты иначе.

Если данная поправка касалась грамматического рода, то в полемике, завязавшейся в 1820 году между и , была затронута непростая проблема числовой противопоставленности отвлечённого имени существительного. Предметом спора стал язык выполненного Вяземским перевода с французского речи Александра 1 на польском сейме. В письме Вяземскому от 01.01.01 года Тургенев, оценивая перевод, назвал в числе погрешностей употреблённое переводчиком во множественном числе слово свобода: «Что за свободы? Во множественном у нас и в языке ее нет. Это галлицизм» (Рус. писат. о пер., с.605). Вяземский в ответном письме от 8 октября того же года возразил: «Мало ли чего у нас на русском языке нет? Не более свободы, чем свобод, а для изъяснения мыслей несамодержавных слово свободы во множественном необходимо. Свобода – отвлечённое выражение; свободы – действие, плод, последствие» [там же, с.132]. Как видим, тонко подметив семантические различия между формами единственного и множественного числа существительного свобода, Вяземский обосновал необходимость для этого имени множественной парадигмы, тем самым прозорливо предугадав дальнейшую судьбу данного философско-правового и этического наименования. Характерно, кроме того, что Вяземский в первой четверти XIX века не оспаривал мнения своего оппонента об отсутствии у русского абстрактного существительного свобода форм множественного числа. Грамматическая история слова свобода, которую можно достаточно полно проследить по материалам Национального корпуса русского языка, действительно, свидетельствует о том, что в XVIII - первой половине XIX века это существительное употреблялось почти исключительно в единственном числе. Сколько-нибудь регулярные плюральные формы от этого имени начали появляться лишь со второй половины XIX века; причём преимущественно - в научно-теоретических и публицистических произведениях авторов, имевших отношение к русскому революционно-демократическому движению. Например: разлетаются в прах последние убогие свободы; при полнейшем сохранении своих прав и свобод (Герцен и думы, ); результатом этого развития … свобод явится ослабление самодержавного гнёта; воспользоваться предоставленными им свободами (Ткачёв как… средство нравственного… возрождения России, 1881); политическая реформа путём соглашения индивидуальных свобод (Плеханов и социализм, 1894) и т. п. [НКРЯ]. Таким образом, становление множественной парадигмы слова свобода тесно связано с историей соответствующего понятия, с развитием учения о демократических свободах, с процессом формирования русской общественной мысли (БСЭ, 23, c. 89-90).

Своеобразный случай грамматико-онтологической оценки, связанной с употреблением числовой формы, можно видеть в рецензии на переведённый с французского языка роман «Елисавета де S, или история Россиянки». Выписав из разбираемого текста фразу: При улыбкý двý круглыя ямочки, украшающия ея щеки, и белой прекрасной рядъ зубовъ заставляютъ смотреть на нее, - критик (вероятно, издатель журнала «Московский Меркурий» ), иронически заметил: «Не ошибка ли это? Кажется, надлежало бы сказать: два ряда. Неоспоримо, что есть женщины, которыхъ улыбка открываетъ одинъ рядъ зубовъ, но такая улыбка весьма не (sic! – И. С.) приятна» (Московский Меркурий, 1803, ч.2, кн.4, с.45).

Ещё один пример дискуссии критиков по проблемам морфологии отражает трудности носителей языка при употреблении форм родительного падежа единственного числа. Объектом разногласий стали генитивные формы в поэме «Мёртвые души». , публиковавшийся обычно под псевдонимом Барон Брамбеус, редактор и издатель журнала «Библиотека для чтения», обвинил Гоголя в плохом знании грамматики: «Во всех славянских языках, какие я знаю, нос имеет в родительном падеже носа, а шум, ветер и дым имеют шуму, ветру, дыму: у него это наоборот!...он говорит носу, ветра, шума, дыма [Зелинский, с. 97]. С этим мнением категорически не согласился , который, возражая Сенковскому, указал, что «слова эти в русском языке принимают в родительном падеже окончание равно и а и у, а когда которое именно, на этот нет постоянного правила, но это слышит ухо природного русского, слышит и никогда не обманывается» [Белинский, 6,с. 353]. Таким образом, Сенковский утверждал, что употребление генитивных флексий – а и - у в русском языке чётко регламентировано. Напротив, Белинский справедливо считал, что использование этих окончаний определяется не правилами, а языковым чутьём.

В грамматиках того времени, действительно, отсутствовали сколько-нибудь чёткие правила относительно употребления форм родительного единственного с флексиями – а и – у. Так, , признавая нормативность форм с окончанием –а, указывал, что «иногда, особенно в просторýчии, имена, означающие предметы вещественные, дýлимые по мýрý, вýсу и счету, принимаютъ окончание дательнаго: чашка чаю, фунт сахару, куча песку» [Греч,1830, с. 177]. Замечания такого же содержания имелись в «Русской грамматике» [Востоков, 1845, с. 17]. Противоречивые рекомендации давались в словарях. Например, в «Словаре Академии Российской» ( гг.) в качестве нормативной называлась форма носа, но здесь же приводился пример: Онъ далýе своего носу не видитъ (САР, 4, с. 553). Аналогичным образом в этом словаре рекомендовалась форма шума, однако в качестве иллюстрации помещались два примера с формой на – у, отражающие живое употребление: Это дýло много шуму надýлало; Войти куда безъ шуму (там же, 6, с. 923).

Аргументируя своё мнение о строго регламентированном употреблении форм с окончаниями –а и –у в русском языке, Сенковский ссылался на другие славянские языки. Можно полагать, что он имел при этом в виду родной для него польский язык, ибо, хотя и в совершенстве изучил русский язык, став известным русским повествователем и журналистом, литературную деятельность начинал как писатель польский [Каверин, 1966, с. 137]. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что синонимия флексий –а и -у имеет место далеко не во всех славянских языках: её почти не знают южнославянские языки, а также некоторые западнославянские. Но это явление, как отмечает Ф. Миклошич, широко представлено в польском и чешском языках, а также во всех восточнославянских [Миклошич, 1889, с. 347 и ниже]. При этом характерной особенностью отдельных славянских языков (в частности, именно польского) является отсутствие флективного – у в словах-наименованиях части тела, в отличие от других лексико-семантических групп (вещественных, отвлечённых, собирательных существительных), которые принимают –у [Мацюсович, 1975, с. 67 ; Балалыкина, 1978, с.6-28].

Таким образом, противопоставляя существительное нос абстрактным именам шум, ветер и дым, Сенковский, скорее всего, имел в виду правила родного польского языка. Показательно, что в своей собственной литературной практике он, следуя нормам польского языка, употреблял, по нашим наблюдениям, исключительно форму родительного носа, но - только ветру; существительные же шум и дым у него имели, в соответствии с русским употреблением, вариантные флексии родительного единственного: - а и – у [, 1994, с. 63]. В целом же генитивные формы на

–у встречались у Сенковского столь часто, что даже пародировались , который иронически писал, подразумевая редактора «Библиотеки для чтения», о «смешной претензии пыхтящего рецензенту преобразовать правописание языку, которого духу он совсем не знает» [Белинский, т 6, с. 353].

Что же касается Гоголя, по поводу которого велась полемика, то в таких его произведениях, как «Петербургские повести» или «Мёртвые души», формы с окончаниями – а и – у использовались в основном по нормам русского литературного языка. Так, в повести «Нос» встречается исключительно форма носа: вместо носа совершенно гладкое место; можно сидеть без носа; носа уже не было и т. п. (НКРЯ). В «малороссийских» же повестях («Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород»), особенно при передаче речи персонажей, широко употреблялись характерные для украинского языка образования типа всходу, зову, покою и т. п. (там же).

Не следует, однако, забывать, что, в талантливых произведениях словесного искусства ( как прозаических, так и стихотворных) любой языковой элемент – неотъемлемая часть гармонично организованного целого. Гоголь, которого современники называли «великим русским поэтом», а главное его произведение, «Мёртвые души», именовали «большой поэмой в прозе» (Гоголь в рус. крит., с. 71-73, 99), вне сомнения, заботился не только о правильности грамматических форм, но и о слаженном сочетании их с другими компонентами контекста. К примеру, наряду с формой носу, возмутившей Сенковского, в «Мёртвых душах» была использована и форма на -а, причём, в аналогичном предложном сочетании. Сравните: у него из носа выглянул весьма некартинно табак, но - выщипнул вылезшие из носу два волоска (НКРЯ). Думается, что во втором из этих случаев Гоголь руководствовался главным образом соображениями благозвучия, ибо использование формы носа привело бы здесь к дисгармоничному многократному звуковому повтору на –а.

Встречались также комментированные критические замечания, касающиеся правильности глагольных форм. Ограничимся одним примером. В декабре 1830 года рецензент отдела «Новые книги» газеты «Северная пчела» отметил ошибку в формах настоящего времени разноспрягаемого глагола хотеть, допущенную составителями изданного санкт-петербургской Академией Наук «Месяцеслова на 1831 год»: Ежели мы хочемЪ и пр. Спряжения сего глагола нýтъ въ грамматикý Российской Академии, но мы честью можемъ увýрить Издателей Мýсяцеслова…, что глаголъ хотýть по-Русски спрягается слýдующимъ образомЪ: хочу, хочешь, хочетъ, хотимъ, хотите, хотятъ (СП, 1830, № 000). Не исключено, что эта рецензия принадлежала перу , одного из ведущих сотрудников, а позже - и соиздателей «Северной пчелы». В его «Пространной русской грамматике» (1-е издание 1827 г.) давалось полное нормативное спряжение этого от «правильных» окончаний настоящего времени «уклоняющегося» глагола [Греч. 1830, с. 301]. Рекомендации к спряжению глагола хотеть имелись и в «Российской грамматике» , который формы типа хочем, хочете, хочут определял как «непристойные» [Ломоносов, 1952, с. 532]. Весьма показательно, однако, что у ряда авторов XVIII века (как поэтов, так и прозаиков), в том числе и у самого Ломоносова, наряду с нормативными формами, встречались и нелитературные, т. е. целиком по 1 спряжению, формы глагола хотеть: Не хочут если брань пресечь, Подай чтоб так же в них вонзился И новой кровью их багрился Нагретый в ней Иоаннов меч (Ломоносов трофеи его величества Иоанна III…, 1741 г.); Куда вы несщастливые хочете итти (архиепископ Платон (Левшин) Нравоучение осьмое, 1757 г.); Не умеем, когда не хочем: не хочем же, когда грешить хочем (архиепископ Платон (Левшин) Нравоучение пятое надесять, 1758 г.); Как сами хочете, вы так ее толкуйте И по привычке злой меня покритикуйте ( О хулителе чужих дел, 1763 – 1767 г.); коли хочем судить о могущественных… препятствиях (Радищев о греческой истории…, 1773 г.) и т. п. (НКРЯ). Обращает на себя внимание употребительность такого рода, с современных позиций, просторечных форм в текстах «высокого» стиля: торжественных одах, богословских трактатах, учёных трудах. Эта кажущаяся несообразность вполне убедительно, на наш взгляд, была разъяснена в «Российской грамматике» ( гг.), который связывал широкое распространение образований типа хочем, хочете, хочут в современном ему языке с их близостью к старославянским формам этого глагола. Приведя нормативные формы глагола хотýть, где «единственное перваго, множественное втораго спряжения», Барсов добавлял: «Говорятъ также многие хочемъ, хочете, хочутъ; но сие почитается низкимъ, хотя въ самомъ дýлý ближе къ славенскому хощемъ» [Барсов, 1981, с. 633]. Однако к XIX веку эти формы утратили былую возвышенность и использовались большей частью в целях стилизации простонародного или старинного языка: Когда мы да бог захочем сделать, то уже будет так, как нужно (. Миргород, ); Не хочем измирать на конях! ― кричат Ладожане (. Светославич, вражий питомец (1837); Теперь вы хочете знать, тарантул, что ли, укусил меня (. Рассказы русского инвалида, ) (НКРЯ) и т. п.