Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 9 )

Смешение прилагательных и причастий как следствие их большого структурного и лексико-грамматического сходства – явление, весьма характерное для русского языка. По замечанию , особенно тесно взаимодействовали в книжной речи страдательные причастия прошедшего времени на –нный с прилагательными, образованными при помощи суффикса –н-, типа намеренный, исступленный, отчаянный и т. п. [Виноградов, 1972, с.227-228]. Тождественные явления паронимического плана в современном русском языке – чувственный - чувствующий, презренный – презирающий и т. п. Результат такого смешения можно наблюдать в обоих названных критиком случаях. Сравните также аналогичные единичные примеры употребления словоформ заблужденный и торжественный у авторов 1-й половины XIX века: То заблужденный шаг свободы был, она ж всегда святее принужденья (. Бог в нравственном мире, 1807); Ужасно зреть, когда сражен судьбой Любимец муз и, вместо состраданья, Коварный смех встречает пред собой, Торжественный упрёк и поруганья (ёв. К , 1822) [НКРЯ].

Вероятно, причастные формы торжествующий и заблуждающийся отвергались в связи с их выраженным версификационным неудобством. Однако, если применительно к отыменному прилагательному торжественный, употреблённому вместо причастия торжествующий, можно, как кажется, действительно говорить о грамматической погрешности переводчика, то отглагольное образование заблужденный – это, по-видимому, сознательное, соответствующее стилистическому заданию, использование архаичной, высоко-книжной формы, образованной от устаревшего невозвратного глагола заблудить. Этот глагол встречался в произведениях церковно-книжного стиля XVIII века. Например: Первый идет свободно… другой идет путем, по которому все ходить привыкли: следовательно может по щастию природы благополучно итти, но во всегдашней боязни, чтоб как не заблудить (архиепископ Платон (Левшин). Слово в день рождения Его Императорскаго Высочества, 1777); Блаженны, если вступим в путь истинный; сожаления будем достойны, но не наказания, если заблудим (. О человеке, о его смертности и бессмертии, ) [НКРЯ]. В «Словаре русского языка XVIII века» страдательное причастие прошедшего времени заблужденный приведено в словарной статье Заблудить: 1) «сбиться с пути»; 2) «отступить от истины, добродетели» (Словарь русского языка. XVIII в., 7, с. 161-162).

Можно заметить, что и сам критик, несмотря на то, что он рассматривал образования торжественный и заблужденный как факты одного порядка (то есть, относя как то, так и другое слово к прилагательным), очевидно, воспринимал их всё же по-разному. Об этом свидетельствуют иронические комментарии, сделанные к словоформе заблужденный: Где и кем заблужденный и т. д.; здесь отчётливо проявляется отношение к данному архаичному, церковнославянскому по происхождению образованию как к отглагольному.

В связи с этим следует отметить типичную не только для данного критика, но и в целом для русской критической литературы этого периода особенность, которая заключается в следующем.

В представлении русских критиков, язык драматургии непременно должен был обладать правдоподобной естественностью живой, непринуждённой речи и легко восприниматься зрителями. Вот почему грамматическую архаику, использованную авторами-драматургами в качестве стилистического средства, рецензенты намеренно представляли в своих отзывах как грубое нарушение норм, обусловленное незнанием правил, подчёркивая при этом трудности понимания, с которыми столкнётся читатель или зритель, воспринимающий произведение, написанное изобилующим устаревшими формами слогом. Именно так поступил Марлинский, стоявший в данном случае на позициях стилистической простоты и доступности драматического языка.

Глава 5

Основные типы аргументации в критических оценках морфологической правильности языка.

Вопрос об аргументации критических суждений требует самого внимательного рассмотрения, ибо именно здесь особенно отчётливо прослеживаются языковые приоритеты наиболее искушённых в искусстве слова представителей общества, выявляется объём их грамматических знаний, наиболее ярко отражается языковое сознание общества. Способ доказательства, применённый критиком, существенно уточняет представления об уровне лингвистической культуры эпохи в целом.

Правда, как указывалось выше, критики не всегда прибегали к обоснованию своей точки зрения по поводу какой-либо морфологической формы, употреблённой в произведении, нередко ограничиваясь лишь констатацией допущенных автором погрешностей или (что бывало нечасто) короткой похвалой. Во многом это нежелание аргументировать было связано с убеждением, что далеко не всё в искусстве подлежит словесному подтверждению. Так, в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» (1828 г.) писал: «Есть вещи, которые можно чувствовать, но нельзя доказать, иначе как написавши несколько томов комментарий на каждую страницу» (ППК - 2, с. 246). Типичен, к примеру, следующий факт. В рецензии на поэму «Руслан и Людмила» указал на такое морфологическое нарушение Пушкина, как использование формы множественного числа мгновенья вместо единственного - мгновенье: «Считает каждые мгновенья. Надлежало бы сказать: Каждое мгновенье» (ППК – 1, с.65). Однако критик не счёл нужным привести какие-либо доказательства своей правоты. И таких случаев много.

Тем не менее, как видно из материала, изложенного выше, немало фактов, когда критические суждения о грамматических формах подкреплялись доказательствами. Анализ показывает, что наиболее характерными для 1-й половины XIX века были такие виды аргументации:

1. Ссылки на общее или индивидуальное употребление.

В критических замечаниях о языке литературы это один из самых распространённых аргументов. Обычно рецензенты выдвигали такие доводы в тех случаях, когда в грамматических руководствах полностью отсутствовали или были недостаточно чёткими рекомендации по употреблению той или иной грамматической формы; или необходимые рекомендации всё же имелись, но были критику неизвестны; в некоторых же случаях рецензент по каким-то соображениям не хотел на них указывать.

Именно на употребление, к примеру, ссылался , отстаивая правильность использования Гоголем генитивных форм единственного числа с окончаниями –а и –у; при этом критик подчёркивал, что в грамматиках соответствующего точного правила нет (Белинский, 6, с.354). Аналогичным образом, критик, укрывшийся за инициалами В. М., рецензируя в газете «Северная пчела» статью «Картина златопесчаных промыслов в Уральских горах», напечатанную журналом «Отечественные записки», отрицательно отозвался об употреблённой Свиньиным форме множественного числа, образованной от топонима Урал (Я обозрел Уралы), подкрепив своё негативное отношение к ней следующим аргументом: «Так не говорится. У нас употребительно: Уральския, Валдайския, Алтайския горы, а не Уралы, не Валдаи, не Алтаи» (СП, 1825, № 18, раздел «Словесность).

На общепринятое употребление сослался и другой критик из газеты «Северная пчела» (предположительно ), отметив в «Месяцеслове на 1831 год» ошибочную форму настоящего времени разноспрягаемого глагола хотеть: «глаголъ хотýть по-Русски спрягается слýдующимъ образомъ: хочу, хочешь, хочетъ, хотимъ, хотите, хотятъ» (СП,1830, № 15). В этом отзыве обращает на себя внимание оценочное выражение «по-русски». Аргументы такого типа («по-русски» или «не по-русски»), нередко встречавшиеся в русской критической литературе, тоже, по сути дела, представляют собой узуальные ссылки. В собственном своём смысле эти устойчивые обороты означают соответствие (несоответствие) системе русского языка. Однако критики, вне сомнения, вкладывали в них иное значение: «это безграмотно или это грамотно», «это принято или не принято», «это противоречит грамматической норме или это нормативно» и т. п. Так, в приведённом выше суждении о количественно-именном сочетании двое судов довод «не по-русски» приводится в качестве аргумента безграмотности этого языкового факта. Сходным образом , оценивая в 1847 году слог критической статьи Никитенко, заметил в связи с фразой автора «Современность всегда немного ябедничит»: «По-русски говорится ябедничает» (, с. 182). Аналогичное по типу аргументации заявление фонетико-грамматического характера относительно употребления формы 3-го лица единственного числа настоящего времени глагола жечь (жгёт, вместо литературного жжёт) журналом «Библиотека для чтения» сделал , иронически отметив, что «жгёт, пекёт, бегёт… говорится разве по финскому произношению, а по московскому, или, что всё одно и то же, по великорусскому, говорится: жжёт, печёт, бежит» (Белинский, 3, с. 128).

Примером ссылки на «индивидуально-образцовое» употребление как проявление общей распространённости и нормативности грамматической формы может служить принадлежащая перу оценка использованной Пушкиным формы родительного падежа множественного числа времян с указанием «правильной» формы времен у Державина (Атеней, 1828, № 4., с. 81). В свою очередь Пушкин, отвечая на этот выпад, напомнил об использовании формы времян таким известным поэтом, как Батюшков (Пушкин, 7, с.55).

На общее употребление сослался и , обвинив Н. Мейстера, переводчика Шекспира, в использовании образования ребёнки и указав, что такой формы «совсем нет в русском языке (Белинский, 13, с. 32-33).

2. Ссылки на грамматические правила, или ортологические.

Подкрепляя свои суждения ссылкой на какие-либо правила, литераторы обычно не указывали их местонахождение в конкретном грамматическом руководстве, очевидно, не считая нужным ссылаться на источник регламентаций, одинаково воспроизводимых всеми основными пособиями и известных читающей публике с детских лет. Так, например, пуристически настроенный , отметив как ошибку в одном из прозаических сочинений местоимение которые, относящееся к лицам женского пола, привёл соответствующее правило: «здýсь надлежало сказать которыя, поелику говорится о женщинахъ, а не о мущинахъ» (Шишков Рассуждение, с. 126). Примечательно, что Шишков, без комментариев исправивший у того же автора форму винительного падежа личного местоимения женского рода ея на ее (см. об этом выше), в данном случае посчитал необходимым напомнить читателям правило. Думается, это связано с тем, что родовые различия во множественном числе прилагательных и местоимений были уже совершенно неактуальны для носителей языка не только 1- ой половины XIX , но и XVIII века. Ещё в «Российской грамматике» (глава «О местоимении, параграф 436) писал: «Различие рода во множественном не весьма чувствительно, так что без разбору один вместо другого употребляется» [Ломоносов, 1952, с. 542]. И хотя, отдавая дань традиции, Ломоносов (как и последующие грамматисты) всё же рекомендовал для женского и среднего рода форму именительного множественного которыя [там же, с. 544], в своих трудах он употреблял, вне зависимости от рода, лишь форму которые. Например: польским рифмам, которые не могут иными быть, как только женскими (Письмо о правилах российского стихотворства, 1739); по правилам, которые должны заучиваться наизусть (Из проекта регламента Академической гимназии, 1758); материи, которые словом человеческим изображаются (Предисловие о пользе книг церьковных в российском языке, 1758 г.) и т. п. (НКРЯ). Авторы XIX века, при стремлении возвысить и архаизировать изложение, спорадически прибегали к форме множественного числа которыя, но использовали её весьма неразборчиво, т. е. не только для обозначения женского или среднего рода, но и мужского. Например: Все единогласно жалуются на грабительства… французов, которыя даже и в Польше грабили (Волконский , гг.); несколько тысяч храбрых, которыя сразились бы в другом месте с большею пользою (Давыдов письма на 1812 года компанию, гг.); Надобны такия вельможи, которыя бы им помоществовали (Майков начертание истории русской литературы…, 1846 г.) и т. п. (НКРЯ).

Того же типа был и упомянутый ранее довод относительно ошибки в согласовании по грамматическому роду существительного дитя (дитя твой вместо дитя твоё, поскольку «дитя – слово среднего рода») (Белинский, Т.3, с.42). Правило об отнесении существительного дитя к среднему роду имелось во всех грамматических руководствах той поры.

Требует осмысления ссылка на грамматическое правило, сделанная ёвым в рецензии на «Чтения о русском языке» по поводу употреблённого им заимствованного из латинского существительного женского рода Капитолия: «въ Римý предъ Капитолиею… Капитолий по г-ну Гречу женскаго рода – Капитолия? Всý имена латинския средняго рода въ Русский языкъ переходятъ родомъ мужескимъ (Москвитянин, 1841, № 3, ч. 2., с. 211). Сравните также аналогичный пример из стихотворного текста, зафиксированный в Национальном корпусе русского языка: Где мой высокий идеал? Где Капитолия? Где общество гигантов? Я с неба Аттики на русский снег упал (Филимонов колпак, 1824 г.) (НКР). Трудно предположить, в каком именно грамматическом руководстве могло быть помещено правило, на которое указал критик. Не исключено, что это результат наблюдений, не вполне, впрочем, точных, самого профессора российской словесности Шевырёва. Действительно, приведённое им правило охватывает большую часть латинизмов в составе русского языка: argumentum «аргумент»; colloquium «разговор», «коллоквиум»; documentum «документ» и т. п. Однако в отношении к существительным с финалью –ий, -ия данная закономерность нередко нарушается: studium «студия»; collegium «коллегия», хотя есть и «коллегиум»; seminarium «семинария», хотя есть и «семинарий» и под. В истории языка известны родовые параллели типа санаторий-санатория, империй-империя и под. [Обнорский 1, 2010, с. 38-39, с. 56]. Эти колебания, по мнению исследователей, обусловлены тем, что подобные слова заимствовались русским языком не только из латинского, но и из древнегреческого, а также через посредство других европейских языков, где данные имена могли иметь иную родовую принадлежность [там же, с.38-40].

Как видим, во всех этих примерах предметом обсуждения стал грамматический род. Думается, это не случайно и связано с атавистичностью древнейшей категории рода, отсутствием во многих случаях мотивированности родовой принадлежности как исконно русских, так и заимствованных слов, что создаёт трудности для носителей языка и приводит к колебаниям.

Применительно к оценкам стихотворного языка таким же способом доказательства, т. е. сославшись на известное ему правило, воспользовался, например, , обвинивший Пушкина в ошибочном использовании глагола молвить, который, в соответствии с рекомендациями нормативных руководств того времени, не должен был обозначать длительное действие (Атеней, 1828, № 4., с. 81).

3. Ссылки на словари, или лексикографические.

Некоторые авторы критических отзывов 1-й половины XIX века, желая обосновать свои мнения по поводу соблюдения морфологических норм в рецензируемых произведениях, обращались к авторитетнейшему и, по сути дела, единственному в то время 6-томному толковому «Словарю Академии Российской», опубликованному в 1789 – 1794 гг., а также его второму изданию («Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный»), вышедшему в 1806—1822 гг. Можно заметить, что аргументы такого типа были особенно характерны для профессиональных филологов. Так, ёв, утверждая правильность формы родительного множественного нападков, вместо употреблённой – нападок, дал точную ссылку на словарь: «см. Слов. Акад. Т. IV, стран.683» (Москвитянин, 1841, № 3, ч. 2., с. 211). Точно так же , доказывая равную нормативность форм 3-го лица единственного числа настоящего времени гневят и гневают, привёл цитату из II тома этого словаря, где на 135 странице было указано: «Гнýваю, ешь, то же, что гнýвлю» (СП, 1830, № 000, «Смесь»).

4. Ссылки на грамматические руководства.

Как указывалось выше, авторы критических работ, как правило, ограничивались самыми общими указаниями на источник своих грамматических сведений. И всё же в редких случаях назывались конкретные пособия. К примеру, ёв, отрицательно отозвавшись о форме родительного падежа единственного числа местоимения женского рода ее (вместо ея) в «Чтениях» Греча, сослался на его же «Пространную русскую грамматику», где в качестве нормативной предлагалась именно форма ея (Москвитянин, 1841, № 3, ч. 2., с.211). Или в газете «Северная пчела» за 1830 год по поводу употребления в одном из изданий формы хочем было указано, что спряжения глагола хотеть нет в «Грамматике Российской Академии» (Северная пчела, 1830 г., № 000). Как в том, так и в другом из этих примеров выражается неодобрительное отношение к грамматикам, подчёркивается их непоследовательность, отмечается неполнота приведённых в них сведений. Такого рода суждения о недостатках грамматик, отражающие неудовлетворённость существующими руководствами, недоверие к их рекомендациям, были в целом весьма характерны для рассматриваемого периода. Так, писал в 1836 году, что все три «грамматики» Греча «заложены не по-русски: не в русскую лихую упряжь, а в немецкое тяжёлое дышло» (Надеждин, с. 419). Немало рассуждений такого содержания имелось и у . Например, он утверждал в 1845 году, что, хотя, по его мнению, грамматика Востокова является лучшей из всех, но и она во многих отношениях несовершенна [Березин, 1979, с. 95]. Замечательно, что Белинский, сам автор грамматики, как правило, исходил из представления о неминуемой «отсталости», устарелости, несовременности грамматической теории, о вторичности и подчинённости грамматических построений по отношению к языку литературы. К примеру, в статье 1845 г. «Грамматические разыскания » он писал: «Грамматика есть абстракция языка, существующего в созданиях литературы, а литература изменялась с каждым годом …. При таких условиях, какую ни напишите грамматику, она успеет отстать от языка литературы, пока вы будете печатать её» (Белинский, 9, с. 224). в статье 1846 года призывал обращаться только к «Грамматике» Ломоносова (1757 г.), которая, как он писал, «стоит выше принятых учебников», в частности, пособий Греча и Востокова (НКРЯ).

В связи со сказанным показателен следующий любопытный факт, связанный с историей журналистики Казанского края. В 1834 году в казанском журнале «Заволжский муравей» (№ 21) за подписью «А! А! А!» была напечатана полемическая статья «Ответ на рецензию в новом вкусе», в которой утверждалось следующее: «сколь ни отдаленъ городъ нашъ отъ обýихъ столицъ, но и у насъ учатъ Руской Грамматикý (хотя не по Гречевой, впрочемъ довольно правильно), и ни Семинаристъ, ни виночерпий, ни даже Смотритель Чувашскихъ дилижансовъ не напишетъ вмýсто плеча – плечи, вмýсто разъ – разовъ» (ЗМ, 1834, № 21.,с.411). Этой статье предшествовала «Рецензия в новом вкусе» за той же подписью (т. е. А! А! А!), опубликованная в санкт-петербургской газете «Северная пчела» за 1834 г. (СП, 1834, № 000, «Новые книги», с.773-774). Рецензия была посвящена разбору только что вышедшего сборника стихотворений казанской писательницы . Анонимный автор скептически писал о дамах, «овладевшихъ Литературою», которые нарядили муз в береты и накинули им шали на «обнаженныя доселý плечи»; пренебрежительно рассуждал о поэтессах, которым следовало бы заказать у модистки такой головной убор, какого зрители «за тысячи разовъ …и во снý не видали» (там же, с.773). Заступаясь за Фукс, журналисты «Заволжского муравья» в качестве доказательства безграмотности «Северной пчелы» и привели эти две грамматические формы.

Что касается родительного падежа множественного числа существительного раз, то оно, подобно другим старинным наименованиям единиц измерения (пуд, аршин, алтын и т. п.), в соответствии с рекомендациями грамматик той поры, в том числе и руководства [Греч. 1830, с. 173], должно было выступать в этой форме с нулевой флексией. То есть грубо-просторечный характер ошибочной формы разов, употреблённой в «Северной пчеле», был и в то время очевиден.

Не столь однозначно обстояло дело с формой именительного - винительного падежа множественного числа плечи, приравненной автором рецензии к безграмотной форме разов. , исследовавшая грамматическую историю слова плечо, отмечает «неорганичность формы плечи в системе русского склонения» и связывает её закрепление с переосмыслением в качестве множественного бывшей формы двойственного числа и аналогическим влиянием имён типа очи, уши, а также руки, ноги, брови, локти и т. п. [Шульга, 1988, с. 36-37]. Единственно возможная в современном русском языке, форма плечи считалась нормативной и в XVIII веке: её рекомендовал в «Российской грамматике» (1757 г.) [Ломоносов, 1952, с. 464]. Уместно отметить, что и в собственной литературной практике он употреблял лишь эту форму. Примеры: Се Дмитриевы сильны плечи Густят татарской кровью Дон (Ода … императрице Елисавете Петровне.. на.. праздник ее… восшествия на… престол, 1761 г.); Ударьте ныне все в нагие сильно плечи (Сенека. Троянки, 1759) и т. п. (НКРЯ). Форму плечи как нормативную предлагал в своей грамматике ( гг.) и [Барсов, 1981, с. 123]. Однако, наряду с плечи, в истории русского языка функционировала регулярная для имён среднего рода форма именительного множественного плеча. Исследователи пишут о широком распространении формы плеча, наряду с плечи, в русском литературном языке 1-й половины XIX века [Очерки …, 1964, с. 236-237]. Можно заметить, что в грамматиках этого времени применительно к слову плечо произошли существенные изменения. Если Ломоносов включал это имя в перечень существительных, которые «не по правилу склоняются» [Ломоносов, 1952, с. 464], то ни грамматика Российской Академии (1802 г.), ни грамматики Греча (1827 г.) и Востокова (1831 г.) не называли это существительное в числе исключений, тем самым молчаливо утверждая его подчинение общим правилам склонения, в соответствии с которыми требовалась форма именительного множественного плеча. Быть может, причина отмеченной перемены кроется в актуальном для грамматистов звуковом сходстве между русской формой плеча и церковнославянской плеща. В пользу этого предположения говорит, к примеру, приверженность к форме плеча, в составе устойчивого предложного сочетания библейского происхождения на плеча, представителей духовенства XVIII века, в частности, архиепископа Платона (Левшина): взял на плеча свои пребезмерную тягость (Слово в неделю пятую Великаго Поста, 1779); правительства бремя на Свои плеча принять изволите (Поздравительныя речи Ея Императорскому Величеству… ); его и с одром на свои плеча взяли (Слово в неделю вторую великаго поста, 1765) и т. п. (НКРЯ). Сравните также любопытные примеры варьирования форм плеча и плечи, красноречиво свидетельствующие об их семантико-стилистическом размежевании, у одного и того же автора: голова всегда с большую тыкву и очень высоко посажена на плечи. (. Повесть о рождении моем…, Часть 4, ), но: Всякий несет свой груз и сваливает его на плеча человеческие. (. Повесть о рождении моем…, Части 1-2, ) (НКРЯ). Не случайно, в авторитетнейшем для 1-й половины XIX века «Словаре Академии Российской», ориентированном на высокий слог, давалась в качестве нормативной именно форма именительного падежа множественного числа с ударным окончанием –а (плеч’а); здесь же приводилась как образец для русского употребления и церковнославянская форма плещ’а . Пример из словарной статьи: имýющий широкие плеч’а (САР, 4, с. 890-891). Сторонником этого положительного отношения к форме плеча и оказался анонимный автор «Рецензии в новом вкусе».

5. Ссылки на аналогию.

Используя этот способ доказательства состоятельности или несостоятельности какой-либо грамматической формы, критики указывали на сходные с обсуждаемым явлением языковые единицы. Так, например, , отметив у ошибочную форму родительного единственного Клии, образованную от неизменяемого греческого мифонима Клио, сослался на аналогичное несклоняемое существительное депо (Пушкин, 7, с. 397). Точно так же , полемизируя с С. Осетровым относительно формы именительного падежа множественного числа год’а в употреблении и отстаивая нормативность этого образования, привёл соответствующие аналогические соответствия типа леса, паруса, сторожа и под. (СО, 1821 г. № 16, с. 85).

6. Аргументация от невозможного (argumentum ad impossibili)