Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 7 )

Что же касается образованного от глагола несовершенного вида и прочно сохранявшего свою «глагольность» причастия угасавший, то оно, по сути дела, не было характерно для поэзии, очевидно, в связи со своей многосложной и не вполне гармоничной в звуковом отношении структурой. В Национальном корпусе русского языка имеется лишь один, начала XX столетия, случай использования данной глагольной формы: И взор угасавший промолвит: «Дитя, я люблю тебя крепко (Эллис (). К глетчеру, 1904) (НКРЯ).

Любопытные данные, связанные с нормативно-критической деятельностью самого Пушкина, представляет материал маргиналий, т. е. помет на полях. Речь идёт о пушкинских пометах, сделанных на полях второй части «Опытов в стихах и прозе» в 1830 году; по другим данным [, 1974, с. 35], - в 1821 – 1826 годах. В частности, одна из помет Пушкина к «Опытам» Батюшкова касалась формы родительного падежа единственного числа заимствованного имени собственного Клио. Рядом со строфой из стихотворения «К другу» Напрасно вопрошал я опытность веков И Клии мрачные скрижали, Напрасно вопрошал всех мира мудрецов: Они безмолвьем отвечали, Пушкин написал следующее: «Клио, как депо, не склоняется». Однако тут же им было сделано весьма существенное дополнение: «Но это правило было бы затруднительно» (Пушкин, 7, с. 397). Вероятно, поэт, исходя и из своего собственного опыта, имел здесь в виду те немалые сложности версификационного характера, с которыми сталкивается стихотворец при использовании такого рода несклоняемых существительных женского рода. Авторы предпочитали в этих случаях действовать вразрез с правилами. Во-первых, как показывает анализ материалов Национального корпуса русского языка, греческое по происхождению мифологическое имя Клио, которое нередко встречалось в поэзии XVIII – 1-й половины XIX века, использовалось поэтами исключительно с ненормативным для него ударением на основе. Например: Уже священными устами Глася дела прешедших дней, Велику древность чудесами Вещает Кл’ио купно с ней (ёв. Военная песнь, 1773 г.); Пусть Кл’ио род его от Рюрика ведет, Поэт, к достоинству любовью привлеченный, с благоговением на камень сей кладет Венок, слезами муз и дружбы орошенный (. Эпитафия кн. -Белозерскому, 1809 г.) и т. п. (НКРЯ). Во-вторых, это существительное иногда могло склоняться стихотворцами по типу имён женского рода, изменяющихся по «мягкой» разновидности (ср., к примеру, склонение антропонима Мария). В частности, генитивная форма Клии, отмеченная Пушкиным у Батюшкова, была характерна в этот период и для других поэтов. Её, к примеру, употребляли , , . Использовал эту форму в 1817 году и сам Пушкин: И слышит Клии страшный глас За сими страшными стенами, Калигулы последний час Он видит живо пред очами (ода «Вольность») (НКРЯ). в одном из стихотворений образовал даже форму творительного падежа единственного числа Клией: О том, что Клией вдохновен, Ее светильником рассеял мрак времен (К Родине, 1820 г.) (НКРЯ). Соответственно в именительном падеже возникло аналогическое образование Клия: Клия вторит ли трубою, Их крик ― на праге их судьбы. (. И. И. В<аракину>, сочинителю «Пустынной лиры», 1812 г.) (НКРЯ). Имя Клио в этом отношении вовсе не исключение. По наблюдениям языковедов, тенденция склонять существительные типа Сафо, Калипсо была особенно выразительной в поэзии 1-й половины XIX века [Булаховский, 1954, с.82; Калакуцкая, 1984, с. 34, с. 42].

Сразу три поправки Пушкина на полях «Опытов» Батюшкова касались такой проблемной для носителей русского языка формы, как родительный падеж множественного числа. Так, строка средь бурей жизни и недуг из стихотворения Батюшкова «Воспоминания» сопровождалось исправлением: бурь, недугов (Пушкин,7, 392); рядом с фразой и день, чудесный день, без ночи, без зарей из «М. А.» стояла поправка Пушкина зорь (там же, с. 405).

Образования, ставшие предметом пушкинской критики, являются наглядным отражением морфологического процесса унификации разных типов склонения во множественном числе. Как известно, формы родительного множественного с флексией –ей от существительных женского рода мягкой разновидности на [–‘а] были широко распространены в русском языке 1-й половины XIX века, наряду с закономерными для данной категории имён формами с нулевым окончанием. даёт большой перечень образований типа каплей, ловлей, пашней и др., встречающихся в прозе и поэзии этого времени; есть в этом списке и формы зарей и бурей: Я слышал треск громов и бурей завыванье (Веневит., Сонет, 1825 г.); Восточный край, где розовых зарей Луч радостный (А. Одоевск., Кн. , 1829 г.) и т. п. [Булаховский, 1954, с. 70-72]. Обширный материал такого рода, как литературно-художественный, так и диалектный, представлен : баней и бань, бурей и бурь, зарей и зорь, волей и воль, долей и доль, и т. п. [Обнорский 2, 2010, с.193 и ниже].

В грамматиках относительно образований этого типа не было единообразия. Так, писал, что в родительном множественного некоторые из подобных имён «равномерно употребляются и на ей»: капель и каплей, башен и башней, вишен и вишней и проч. [Ломоносов, 1952, с. 457]. Аналогичное утверждение имелось и у , который, в дополнение к приведённым Ломоносовым, приводил пары спальней и спален, пожней и пожен, петлей и петель [Барсов, 1981, с. 428]. относил к колеблющимся только слово доля: доль и долей; имена же с труднопроизносимыми сочетаниями согласных в исходе типа клешня, ноздря, пря, распря, а кроме них - дядя, стезя и тоня, требовал использовать с окончанием –ей [Греч, 1830, с. 169]. , пытаясь дать для имён рассматриваемого типа более чёткое распределение флексий, рекомендовал употреблять некоторые из существительных (пукля, дядя, доля и др.) с окончанием –ей; существительные же на –ня типа спальня, песня, башня и проч.- с нулевым окончанием [Востоков, 1845, с. 18]. Впрочем, в перечень образований, способных иметь –ей, грамматисты ни заря, ни буря не включали. в начале XX столетия утверждал, что формы, о которых идёт речь, не являются принадлежностью литературного языка [Чернышев, 1911, с. 53].

Как видим, Пушкин считал правильными строго нормативные формы с нулевым окончанием. Следует отметить, однако, что один раз, в ранний период творчества, он сам использовал форму родительного падежа множественного числа бурей: И ты, как сладкий сон, сокрылось от очей, Средь бурей, тайный мой хранитель И верный пестун с юных дней («Наполеон на Эльбе», 1815 г.) (НКРЯ). Однако позже в его произведениях встречается только литературная форма бурь: Тебя в свидетели зову, О мученик ошибок славных, За предков, в шуме бурь недавных сложивший царскую главу (Вольность, 1817 г.) (там же, с.135); В немой глуши степей горючих, За дальной цепью диких гор Жилища ветров, бурь гремучих (Руслан и Людмила, гг.) (там же) и т. п.

Выше уже отмечалось, что формы родительного падежа множественного числа типа каплей, бурей и т. п. фиксируются как в прозаических, так и в стихотворных произведениях. Но, конечно же, поэты активно пользовались этими образованиями, точнее, теми из них, что отличались друг от друга на один слог, как удобным версификационным средством, варьируя с параллельными формами. Сравните, к примеру, два отрывка из стихотворений : Кто бедностью гонимый, От бурей защитил И, участью томимый, Себя лишь охранил (Прямое участие, 1827 г.) и – Теперь, освободясь душою От беспрерывных бурь мирских И от забот и дел моих, Хочу порадовать порою Тебя, о милый друг (Письмо к , 1829 г.) [НКРЯ]. Встречалась форма бурь и у Батюшкова: Там, сети приклонив ко утлой ладие (Вот всё от грозных бурь убежище твое! (. Вечер,1810 г.) (там же).

Что же касается генитивной формы множественного числа с нулевой флексией недуг, также исправленной Пушкиным у Батюшкова, то и она является составной частью рифмы: На крае гибели так я зову в спасеньеТебя, последний сердца друг! Опора сладкая, надежда, утешеньеСредь вечных скорбей и недуг! (НКРЯ). Эта архаичная, исконная для данного типа существительных мужского рода, изменяющихся по «твёрдой» разновидности, форма использовалась в высоком стиле поэтами XVIII века, например, : Не пищу человек одну себе от ней И помощь от недуг всех получает сей (Феоптия. Эпистола II, ) (НКРЯ). Оказать влияние на форму родительного множественного могла также характерная для ряда говоров родовая синонимия недуг - недуга. Так, (Даль, 2, с. 57) отмечает образование женского рода недуга в псковских говорах.

Из любопытных фактов критических оценок, непосредственно не связанных с творчеством Пушкина, заслуживает интереса зафиксированное в журнале «Москвитянин» (1843 г.) замечание ёва о стилистической несостоятельности формы предложного падежа единственного числа от существительного бор в стихотворении «Ночной товарищ» (Москвитянин, 1843, № 6, с. 512). Приведя из этого стихотворения строфу Въ чистомъ полý , на просторý Мчусь я с песней удалой, Кто-то слышу в темномъ борѣ Перекликнулся со мной, критик отметил «неприятное, натянутое грамматическое окончание въ борý, а не въ бору, какъ любитъ народный Русский языкъ». Обращает на себя внимание ярко выраженный субъективно - гедонистический характер данного суждения. Вместе с тем это вполне профессиональное мнение: поэт, журналист и критик, большой знаток русской народной поэзии занимал должность профессора русской словесности в Московском университете [Крупчанов, 2005, с. 99]. Следует отметить, что, по материалам Национального корпуса русского языка, форма в бору (в отличие от формы в боре, которая почти не использовалась в литературных текстах), нередко встречалась в поэзии 1-й половины XIX века; фиксируется эта форма и в имеющих русскую фольклорную основу стихотворениях самого Шевырёва: Не в божьем дому Мы венчалися: Во сыром бору Сочеталися (. Русская разбойничья песня «Атаман честной...»,1827 г.); Листья в поле пожелтели, И кружатся и летят; Лишь в бору поникши ели Зелень мрачную хранят (. Осень, 1828 г.); Так над молчавшими степями Торжественно ударит гром; Так рог звучит в бору густом (. Грезы, 1845 г.) и т. п. (НКРЯ).

Закреплённость форм типа в бору, в поту, на свету и т. п. в живом разговорном языке подчёркивалась ещё , который писал, что «в штиле высоком, где российский язык к славенскому клонится, окончание на ѣ преимуществует: очищенное въ горнѣ злато; жить въ домѣ Бога вышнаго; а въ потѣ лица трудъ совершать; скрыть въ ровѣ зависти; ходить въ свѣтѣ лица Господня, но те же слова в простом слоге или в обыкновенных разговорах больше в предложном у любят: мѣдъ въ горну плавить; въ поту домой прибѣжалъ; на рву жить; въ свѣту стоять» [Ломоносов, 1952, с.461]. Примечательно также, что эта форма помещалась как иллюстрация к соответствующей статье в «Словаре Академии Российской» ( гг.). Пример из словарной статьи: Уродилась сильно ягода въ бору [САР, 1, с. 290].

Любопытно сопоставить рекомендацию Шевырёва о предпочтительном употреблении формы предложного падежа в бору с замечанием , высказанным об аналогичной грамматической форме (в клеву), употреблённой в одном из стихотворений В. Кашаева. Нарекания критика, в частности, вызвали такие строки: При немъ орелъ ширококрылый, Надъ Римомъ свесивши главу, Онъ держитъ съ напряженьемъ силы Перо въ чудовищномъ клеву [Библ. для чт., 1837, т. 23, ч. 2, с. 49]. По поводу формы в клеву Сенковский указал следующее: «Здýсь можно однако жъ сдýлать одно грамматическое замýчание: надобно было сказать – въ клевý. «Въ клеву» будетъ значить, что орелъ держалъ перо не во рту, въ клевý, а въ хлýвý, что по Московскому нарýчию дýйствительно произносится – въ клýву» [там же].

Итак, по мнению рецензента, предложное сочетание в клеву является двусмысленным и может привести к неправильному пониманию, вызвать у читателей ненужные и даже комические ассоциации; поэтому здесь была бы более предпочтительной форма предложного с окончанием –ý.

Фонетико-орфоэпическое явление, о котором здесь идёт речь, т. е. диалектное смешение звуков [к] и [х], известно во многих русских говорах и, по мнению диалектологов, объясняется былым взаимодействием русского языка с финно-угорскими, фонетическая система которых не имеет звука [х] [Русская диалектология.., 1989, с. 56-57]. Произносительно-орфографический вариант клев («хлев»), по-видимому, имел настолько широкое распространение в прошлом, что, наряду с общеупотребительным хлев, был включён в «Словарь Академии Российской» ( гг.): Клýвъ, ва. с. м. см. Хлýвъ [САР, 3, с. 638]. Слово клев («хлев») спорадически встречалось в произведениях поэтов и прозаиков XVIII – XIX веков. Например: Она видела всегда, что перед ее клевом восходит солнце, которое и заходит тогда, как приходит ей время покоиться (. Гордая свинья, 1788); Потом положено Жако навек оставить, К домашним птицам в клев из милости отправить (. Попугай, ); Подлинно, мила та жена мужу, которую он сажает с собаками в один клев (. Повесть о рождении моем… , ); еще больше козачества заснуло само… под лавками, на полу, возле коня, близ клева (. Страшная месть, ); летом перед самою Петровкою, когда он лег спать в клеву, подмостивши под голову солому (. Ночь перед Рождеством, ) и т. п. (НКРЯ).

Следовательно, в языке некогда одновременно функционировала омонимичная триада: 1) клев «клюв»; в такой огласовке данное образование использовал не только В. Кашаев, но и многие другие авторы (как стихотворцы, так и прозаики): В изнемогающую деву Огонь желания проник: Уста раскрылись; томно клеву Уже ответствует язык (. Леда, ); И пусть клюют морские птицы Его, лишенного гробницы; Иль дикий крик и клев страшней Тлетворных гробовых червей (. Абидосская невеста, 1826); петух… кричал во все горло, и его не было слышно; только было видно, что вытянулся и клев свой разинул (. Вакх Сидоров Чайкин…, 1843) и т. п. (НКРЯ). В соответствии с мнением критика, здесь необходима была флексия предложного единственного – ѣ; 2) клев «рыбная ловля»: На рыбу будет клев, и ловля прибыльнее (. Сверьх случаев, тобой предсказанных мне прежде.., 1763); Не до хозяйского убытка, Лишь клев, то в горле рыбка (. Каплун и рыболов, 1798) и т. п. (НКРЯ); 3) клев «хлев»; в данном случае, по утверждению рецензента, в предложном падеже единственного числа было употребительно окончание –у.

Рекомендация критика заменить двусмысленную форму с окончанием –у формой с флективным - ѣ свидетельствует о существовавшей в языке 1-й половины XIX века тенденции к формальной дифференциации членов данного омонимического гнезда.

Весьма любопытной в плане общественного отношения к новым, нарождающимся явлениям в языке кажется также полемика критиков по поводу формы именительного падежа множественного числа год’а. В 1821 году в журнале «Вестник Европы» отрицательно отозвался об этом образовании, употреблённом в стихотворении «Послание к жене и друзьям»: «И как года уходят за годами. Давно ли год сделался в именительном падеже множ. числа года? Позволяя себе такие вольности, мы начнём писать суд, суда, вм. суды; труд, труда, вм. труды; сад, сада, вм. сады и бред, бреда, или бреды» (ППК - 2, с. 95).

В данном критическом замечании обращает на себя внимание слово «вольности», которым подчеркнута преднамеренность отступления автора от правильной, по мнению критика, грамматической формы. Рецензент был убеждён, что стихотворец, преследуя версификационные цели, сознательно нарушил хорошо известные ему грамматические каноны, пользуясь вариативными возможностями языка. О том, что форма год’а в этот период ещё только пробивала себе дорогу в литературный язык, свидетельствует и тот факт, что в руководствах XVIII – начала XIX века: грамматиках (1757г.), ( гг.), в «Российской грамматике», составленной Академией Наук (1802 г.), слово год не было включено в перечень имён, принимающих в именительном падеже множественного числа окончание –а. Впервые, как кажется, двоякое окончание именительного множественного для данного существительного было санкционировано в 1827 году [Греч. 1830, с. 173]. Возможно также, что возмущение Осетрова формой год’а было спровоцировано ещё и тавтологическим повтором года - годами в обсуждаемой строке, в связи с чем не ставшая пока привычной форма с флективным –а могла показаться особенно дисгармоничной.

С Осетровым решительно не согласился Иосиф Евсевьевич Срезневский, чья статья «Замечания на критику на Послание к жене и друзьям, сочинённую », была опубликована в журнале «Сын Отечества» за 1821 г. Воспроизводя вопрос Осетрова: «Давно ли год сделался в именительном падеже множ. числа года?», этот лингвистически осведомлённый критик и писатель (преподаватель словесности, дядя по отцу выдающегося языковеда ) (, Ефрон словарь, XXXI, с. 359], ответил на него так; «С тех самых пор, как бокъ – бок’а, глазъ – глаз’а, рукавъ –рукава и пр.; вýкъ же – вýки и вýк’а; брегъ – бреги и брег’а, берегъ – берег’а и береги, лугъ – луг’а, рогъ – рога и роги, островъ – остров’а, парусъ – парус’а и парусы, лýсъ – лýс’а, снýгъ – снýги и снýг’а, но стражъ – стражи, а сторожъ –сторож’а» (СО, 1821 г., № 16,c. 85).

В этом полемически заострённом ответе представлена наглядная картина характерных для первой половины века колебаний форм именительного падежа множественного числа с окончаниями –а и –ы (и) в кругу имён мужского рода: даны примеры существительных, встречающихся только с флексией –а (это наименования парных предметов бок – бок’а, глаз – глаз’а и т. п., унаследовавшие старые формы двойственного числа); - существительных, для которых единственно возможно окончание –и (здесь это наименования со значением лица страж – стражи); и существительных, которые равно возможны, но, естественно, в разных контекстуально-семантических условиях, с обеими флексиями (век, брег, рог и др.). То есть, по мнению , номинативная форма год’а, аналогичная многим другим, прочно закрепившимся в языке образованиям, имеет право на существование в литературном языке в целом и в языке поэзии в частности.

Важно отметить, что в рассматриваемый период форма именительного (винительного) множественного год’а была значительно более характерна для стихотворных текстов, чем для прозаических. По данным Национального корпуса русского языка (НКРЯ), в прозе 1-й половины XIX века данное образование было представлено лишь единичными случаями периода 40-х годов (например, у и ) на фоне широчайшего распространения формы годы. Доминировала форма годы и в поэзии (более 300 вхождений в Поэтическом подкорпусе), однако наряду с нею достаточно часто (в Национальном корпусе около 70 примеров) встречалась и форма год’а. Эта форма, к примеру, нередко употреблялась , , и другими поэтами. Не избегал этой формы и . Хотя он предпочитал использовать образование годы (в поэзии 24 случая), в стихотворных его произведениях 7 раз отмечается - год’а (Словарь языка Пушкина, 1, с. 499). Думается, что форма год’а служила для поэтов не только дополнительным ритмически - версификационным средством, но являлась и особой стилевой приметой жанра элегического размышления о невозвратности времени, а кроме того, по-видимому, привлекала стихотворцев своей певучестью и гармоничной плавностью: Мне вас не жаль, года весны моей, Протекшие в мечтах любви напрасной,- Мне вас не жаль, о таинства ночей, Воспетые цевницей сладострастной (Пушкин вас не жаль…. 1820 г.); Года пролетали, я часто в слезах Был черной повязкой украшен… Брань стихла, где ж други? лежат на полях, Близ ими разрушенных башен (. Романс, гг.); Мы снова встретились с тобой… Но как мы оба изменились! .. Года унылой чередой От нас невидимо сокрылись ( К***, 1829 г.) и т. п. (НКРЯ).

Как видно из сказанного выше, русские критики проявляли повышенное внимание к грамматической правильности глагольных форм, употреблённых стихотворцами, обсуждая сложные проблемы таких категорий глагола, как время, вид, переходность. Не оставались в стороне и вопросы возвратности-невозвратности. В частности, в статье «Стихотворения Владимира Бенедиктова» (1835 г.) определил употреблённую Бенедиктовым глагольную форму (камень) лопает, вместо лопается, как «ошибку ума», противоречащую здравому смыслу (Белинский, 1, с. 362), по всей вероятности, имея в виду глагольную омонимию лопать «рваться, разрываться, трескаться» и лопать «уплетать, есть много, жадно», отражённую впоследствии в «Толковом словаре» (Даль, 2, с. 267). В соответствии с данными этимологических словарей, известное в современном русском языке просторечно-вульгарная лексема лопать «жадно есть, уплетать» представляет собой лексико-семантическое производное на базе литературного слова лопать «рваться, разрываться, трескаться» [Шанский, Иванов …, 1971, с. 246].

Об этом отзыве Белинского упоминает также , который в своей книге «Русский литературный язык 1-й половины века» приводит аналогичный пример из «Подражания Данте» (1832 г.): И лопал на огне печеный ростовщик [Булаховский, 1954, с. 123]. В материалах Поэтического подкорпуса Национального корпуса русского языка имеются и другие случаи употребления непереходного глагола лопать «разрываться, трескаться»: Сколь громко лопает воловей иль овечий, Когда надут пузырь и сильно напряжен (. Пень Фиговой я был сперьва…, 1763 г.); ядры жужжат, и лопают бомбы (Воейков к , 1818 г.) (НКРЯ).

ёв определял употребляемые писателями невозвратные глагольные образования типа дожидала, распоряжал, лопал, вместо правильных форм дожидалась, распоряжался, лопался, как признак народного языка [Чернышев, 1911, с. 116]. Следует отметить, однако, что в XVIII веке использование глагола лопать («трескаться») без постфикса -ся не считалось нарушением грамматических норм. В частности, иллюстрируя в «Российской грамматике» образование прошедшего однократного времени, поместил среди прочих глагольных пар (киваю - кивнул; кидаю - кинул и т. п.) и формы лопаю - лопнул [Ломоносов, 1952. с. 488]. О возможности свободного употребления в литературном языке XVIII века невозвратного образования лопаю «трескаюсь, рвусь, разрываюсь» свидетельствует и тот факт, что в третьем томе «Словаря Академии Российской» (1792 г.) возвратная и невозвратная формы этого глагола, приводились как одинаково правильные: Лопаю, ешь … гл. ср… Говоря о сосудахъ: трескаюсь, разрываюсь съ трескомъ… Лопаюсь, ся, ешься, гл. возвр. Тоже (sic! – И. С.) что Лопаю (САР, 3, с. 1Примечательно, что в этом лексикографическом источнике, который не чуждался просторечной лексики [Виноградов. 1982, с. 232-233], не отражено слово лопать «есть, уплетать». Сравните приведённое в шестом томе данного словаря семантическое образование трескаю: Трескаю, ешь, стрескалъ, стрескаю, трескать, стрескать. Гл. д. простонар. И въ грубыхъ токмо разговорахъ употребляемый: жру, ýмъ. Собаки трескаютъ. (САР, 6, с. 259). В связи со сказанным, вероятно предположение, что в русском языке XVIII – начала XIX века лексико-семантическое производное лопать «есть, уплетать» ещё отсутствовало, а если и существовало, то в узкой, локально-диалектной или социальной среде. Очевидно, впоследствии, когда этот просторечный глагол стал достаточно общеупотребительным, семантическое и функционально-стилистическое расхождение между производным и производящим словами оказалось здесь столь резким, что ранее невозвратный глагол лопать «рваться» стал употребляться в литературном языке только с постфиксом –ся. (Ср. аналогичные лексико-словообразовательные и стилистические отношения в глагольной паре трескать «есть» - трескаться «покрываться трещинами»).