Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 5 )

Таким образом, как следует из вышесказанного, наиболее приоритетной для критики в 1-й половине XIX века была правильность грамматической формы, употреблённой в рецензируемом произведении, то есть соответствие её морфологическим нормам русского литературного языка.

Комментарии по поводу стилистической уместности грамматических форм встречались значительно реже. Из немногих случаев можно привести два особенно любопытных примера такого рода, относящихся ко второй половине 40-х годов и связанных с критической деятельностью . Один из них имел место в рецензии 1846 года на роман «Два Ивана, два Степаныча, два Костылькова» (1844 г.). Отметив в авторской речи архаично-книжную форму родительного падежа единственного числа притяжательного местоимения женского рода моея: свидетельствую подписанием руки моея, Белинский указал, что нет «никакой причины.. писать моея вместо моей, на манер Сумарокова, который, вероятно, для вящей красоты слога писал скоряе и быстряе, вместо скорее и быстрее» (Белинский, 10, с.135). Упоминаемые здесь диалектные по происхождению, северно-великорусские, формы сравнительной степени имён прилагательных на – ае (- яе) [см. о них подробнее: Черных, 1962, с. 215] встречались не только у Сумарокова, но и у многих других авторов XVIII века, как прозаиков, так и стихотворцев, причём обычно - в контекстах нейтральных, а иногда и обыденно-сниженных. Например: Когда ж бы гуще был наш воздух и сыряе, То б задыхаться нам чрез то пришло скоряе. (. Феоптия. Эпистола II,); И нет на свете смерти зляе, ― Но смерть ― последняя беда. (. Ода на суету мира, 1763); камердинеры отужинают скоряе, так авось и опочивать положат несколько поранее. (. Записки, ); От наших нынешних попов Обманов столько нет: умняе люди стали. (. Народ и идолы 1782); Какой силач, сильняе меня: от руки твоей чугун летит щепами (. Рассказы о Петре Великом, ) и т. п. (НКРЯ). Но к середине XIX века эти формы, уступившие дорогу компаративам типа умней, сильней и аналогичным, воспринимались уже как анахронизм. Не случайно, Белинский приравнял их к действительно книжно-торжественным по стилистической характеристике формам типа моея, с которыми в живой речи конкурировали образования моей, твоей и подобные. Ещё в XVIII веке эти общеразговорные генитивные формы местоимений женского рода доминировали в литературно-письменном языке над церковнославянскими по происхождению формами типа моея. Так, например, судя по материалам Национального корпуса русского языка, использовал в своей писательской практике (как в прозе, так и в поэзии, в том числе и в «высоком штиле») почти исключительно формы моей, сей и подобные: Монархини моей вы нраву подражайте И гласу моему со кротостью внимайте (Петр Великий, 1760); Моей державы кротка мочь Отвергнет смертной казни ночь (Ода Елисавете Петровне… на пресветлый праздник ее … восшествия на..престол, 1761); различествуют по мере разной своей важности (Предисловие о пользе книг церьковных в российском языке,1758); для оказания краткости сей буквы (Российская грамматика, 1755) и т. п. (НКРЯ). Вопреки этому, в «Российской грамматике» (1755г.) , очевидно, отдавая дань традиции, рекомендовал только родительный единственного числа женского рода типа моея, сея, всея [Ломоносов, 1952, с. 544]. Однако в подготовительных «Материалах» к грамматике широко представлены формы моей, сей и т. п. [там же, с.750-752]. Формы сравнительной степени прилагательных свýтляе, блекляе и свýтлýе, блеклýе Ломоносов считал в равной мере употребительными, признавая всё же за формами на -ýе «лучшее достоинство» [там же, с.467].

в гг. [Барсов. 1981, с. 530] и в 1831 г. [Востоков, 1845, с.46] утверждали равные права как «полных», по терминологии Барсова, форм типа моея, так и «сокращённых» - типа моей. Одновременно Барсов считал ошибочными образования искренняе, изобильняе, в которых «сила» не падает на –яе, но не возражал против форм типа скоряе, свýттляе с ударением на суффиксе и даже, в отличие от Ломоносова, отмечал их б’ольшую правильность [Барсов, 1981, с. 483]. Востоков рекомендовал к употреблению формы типа бýлýе и лишь для прилагательного тяжкий с основой на заднеязычный допускал фонетически оправданную форму тягчае [Востоков, 1845, с. 27]. Наиболее современным оказался здесь , который включил в свою грамматику, опубликованную в 1827г., только образования моей, слабýе, живýе [Греч, 1830, с.206, с.345].

Другой случай грамматико-стилистической оценки, который также иллюстрирует отрицательное отношение к языковой архаике, - это негативный отзыв об употреблённом кратком определительном местоимении всяк. В широко известном письме Гоголю от 3 (15 июля 1847 г., написанном по поводу выхода из печати его религиозно-нравственной книги «Выбранные места из переписки с друзьями», критик крайне неодобрительно отозвался о гоголевском выражении, включающем это устаревшее слово: «И что за язык, что за фразы? – Дрянь и тряпка стал теперь всяк человек, - неужели вы думаете, что сказать всяк вместо всякий – значит выражаться библейски?» (Гоголь Дух. проза, с. 397). Использованное Гоголем устойчивое словосочетание всяк человек, которое, действительно, имеет библейское происхождение и восходит к Псалтыри, нередко встречается в русской литературе: Петр написал сыну, что не верит клятве, и привел изречение Давида: «всяк человек ложь» (. Русская история в жизнеописаниях... Выпуск шестой, ); Мир во зле лежит, и всяк человек есть ложь, ― она молвила (-Печерский. В лесах. Книга вторая, ); Согласимся с царем Давидом, что всяк человек есть ложь. (. Повесть о рождении моем… Часть 3 , ) и т. п. (НКРЯ). Возмущение Белинского, несомненно, было вызвано не столько самим этим широко известным выражением, сколько его словесным обрамлением. Стилистически сниженные, экспрессивно-оскорбительные дисфемизмы дрянь и тряпка в сочетании с архаичным всяк не выдерживали критики как с позиций речевой этики, так и с точки зрения существовавших в то время представлений о лексической сочетаемости. Несколько позже, в 1856 году, об этой же гоголевской сентенции высказался критик Т. Филиппов, который, вполне согласившись с отрицательным мнением Гоголя о человеке и человечестве, всё же не мог не отметить неудачность словесного оформления данной фразы: «Дрянь и тряпка сталъ всякъ челоýвкъ» (*Переписка с друзьями) есть выражение неловкое по обороту и по мýстоимению всякъ, но оно … есть плодъ глубокихъ и безпристрастныхъ наблюдений» (Филиппов, с. 83).

Весьма нечастыми были и суждения критиков об эстетических качествах грамматических форм, употреблённых в прозаических произведениях. К числу редких примеров такого рода можно отнести замечание о языке сборника повестей «Вечера на Карповке». В свойственной ему насмешливой манере Сенковский указал, что у сочинительницы «часто встрýчаются небритыя дýйствительныя причастия прошедшаго времени», и посоветовал ей избегать их по возможности (Библ. для чт., 1837, т.22, ч.1, «Литературная летопись, с. 12). Речь, очевидно, идёт о причастных формах с суффиксом –вш-, которые при их чрезмерном употреблении не вполне удовлетворяют требованиям эвфонии и, кроме того, могут вызывать определённые отрицательные ассоциации.

Глава 3

Оценки морфологической стороны стихотворных произведений

То придирчивое внимание к грамматической правильности языка, которое русская критика 1-й половины XIX века проявляла к прозаическим произведениям, отражалось в значительно меньшей степени по отношению к поэтическим сочинениям. Оценивая с позиций языка стихотворный текст, критики ставили на первое по значимости место такие специфические для поэзии качества, как звучность, певучесть, гармоническую стройность стиха, активно обсуждали также лексико-семантическую и собственно стилистическую сторону стихотворений; грамматические же нарушения воспринимали более снисходительно. «Стихи как лесть слуху сносны даже самые посредственные…», - писал в 1825 году (Марлинский) [История русской …, 1958, с. 198].

Основное назначение «языка богов», как тогда именовали поэзию, заключалось в «исправлении нравов» и «услаждении сердца» (СП, 1825, № 000). Поэтому наиболее ценными считались воспитывающее содержание стихов, их эмоциональный настрой и «сладкозвучие». Кроме того, грамматические погрешности, допущенные в стихотворном тексте, извинялись особым, свойственным автору, эмоционально-возбуждённым состоянием, без которого, как считалось, невозможно слагать хорошие стихи. Так, например, И. Рижский в трактате «Наука стихотворства» называл чувства, которые владеют поэтом, «страстью», «возторгомъ», «возхищеннымъ воображениемъ» и утверждал, что «представления вещей» у сочинителя стихов бывают «в нýкоторомъ … безпорядкý»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»», а это не может не отражаться на языке произведения [Рижский, 1811, с. 18-20].

Очень важно также, что стихотворцам позволялось в грамматической сфере многое такое, что категорически не разрешалось прозаикам. Речь идёт о так называемых «поэтических вольностях», то есть традиционных сознательных отступлениях от нормы или от общепринятого употребления, облегчающих стихотворцам версификационные задачи. Как указывал , среди «вольностей» было немало морфологических явлений, преимущественно архаичных [Винокур, 1991, с. 246-247]. Необходимо отметить, что критики, фиксируя грамматические нарушения в поэзии, очень редко определяли их как ошибки, в то время как при разборе содержащих грамматические погрешности прозаических текстов такая характеристика была обычной. Ошибка непреднамеренна, она предполагает незнание правил или неумение применять их на практике. Авторы же поэтических произведений во многих случаях осознанно и целенаправленно преступали грамматические каноны. Таким образом, рецензент, разбирающий стихотворный текст и встречающий в нём то или иное морфологическое нарушение, далеко не всегда мог быть точно уверен, что именно перед ним: грамматический просчёт или допускаемая традицией поэтическая вольность, и потому был осторожнее в своих оценках. Быть может, именно по этой причине замечания, сделанные по поводу грамматических (морфологических) нарушений, допущенных в поэзии, были чаще всего комментированными и (или) аргументированными.

Следует отметить, однако, что, по наблюдениям языковедов, в 1-й половине XIX века отношение к «вольностям» стало уже менее терпимым, чем в предшествующем столетии [Винокур, 1991, с. 246-251]. Пусть не так сурово, как от прозаиков, но и от стихотворцев критика требовала в это время уважения к грамматическим нормам. Тот же Рижский подчёркивал, что создатели стихов не должны забывать о грамматике, и, перечисляя качества, нужные для успешного стихосложения (превосходное воображение, чувствительность души, понимание людей и пр.), последним помещал ещё одно необходимое условие, «о которомъ немногие говорятъ», - искусное владение языком [Рижский, 1811. с. 46-47]. А вольнодумно настроенный в свойственной ему эмоциональной манере писал в 1844 году о поэтах допушкинской поры, которые «изо всех сил и со всевозможным усердием уродовали русский язык… разными «пиитическими вольностями» (Белинский, 7, с. 364).

Обзор замечаний, высказанных русскими критиками по поводу грамматической правильности стихотворного языка, целесообразно начать с фактов, связанных с творчеством – центральной фигуры литературной жизни 1-й половины 19 века.

Морфологическая правильность стихотворных произведений Пушкина, как уже отмечалось, не раз становилась объектом критических нападок. Помимо названных выше общих причин повышенного внимания критики к грамматической стороне литературных творений, эта придирчивость, думается, обусловливалась тем, что необычайная свежесть, пленительная гармония и благородная простота пушкинских стихов, обусловленные «соразмерностью» всех компонентов творения и «сообразностью» (мотивированностью) каждого отдельного слова, были поняты и оценены по достоинству далеко не сразу. Уловить, в чём именно кроется то необычное и непривычное, что ощущалось в языке Пушкина, принять эту необычность и восхититься ею, а затем раскрыть её суть в отзыве, были способны не все. В такой ситуации критику, не способному разобраться в собственных сложных впечатлениях от пушкинского языка, проще всего было обратить взоры на грамматику - самую стабильную и чёткую сторону языкового строя - и связать своё непонимание, а вкупе с ним и неприятие пушкинской Музы, с нарушениями в грамматической сфере. Несомненно, однако, что и грамматика была поставлена Пушкиным на службу Гармонии. Не случайно, рецензенты иногда не просто обвиняли поэта в нарушении грамматических правил, но писали также о «шутках Пушкина над грамматикою» (ППК-2, с. 63), о том, что его «неправильности» «заживо цýпляютъ людей, учившихся по старымъ Грамматикамъ» (Атеней, 1828, № 4.,с. 89), подчёркивая сознательность и преднамеренность многих пушкинских отступлений от литературно-грамматической нормы. Впрочем, к сожалению, о некоторых критических оценках пушкинского языка информация, необходимая для их интерпретации, не сохранилась.

В частности, как упоминалось выше, в заметках 1830 г. под общим названием «Опровержение на критики» Пушкин в числе грамматических ошибок, отмеченных в его стихах рецензентами, назвал три морфологических: на теме гор, вместо темени; воил, вместо выл; игумену, вместо игумну. К сожалению, как имена критиков, указавших Пушкину на эти погрешности, так и характер высказанных претензий остались неизвестными. Известна, однако, реакция на данные замечания самого Пушкина, который назвал их справедливыми и во всех трёх случаях изменил соответствующие формы (Пушкин, 7, с. 121).

Характерная для народной речи форма предложного падежа единственного числа на теме (на теме полунощных гор), употреблённая в третьей части первого издания поэмы «Руслан и Людмила» (18120 г.), была впоследствии исправлена Пушкиным, и во втором издании, вышедшем в 1828 году, стояло уже на темени полнощных гор (Пушкин, 7. с. 480 – примечание). Грамматически своеобразные разносклоняемые существительные на –мя, как отмечает , в простонародной речи повсеместно выступали без осложняющего основу суффикса –ен-: нету время, вымю, семем и т. п.; нередки были образования такого типа и в художественной литературе, в частности, у поэтов , , и др. [Обнорский 1, 2010, , с.298-302]. Количественно-именное сочетание три знамя имелось в черновом письме Пушкина Раевскому [там же, с. 302]. Эти формы живой разговорной речи не одобрялись грамматиками, хотя всё же считал относительно приемлемыми формы родительного падежа единственного числа знамя и семя в словосочетаниях типа купить семя толченаго [Барсов, 1981, с. 141-142].

Ненормативную форму прошедшего времени воил, использованную в стихотворении 1825 года «Буря» (И ветер воил и летал С ее летучим покрывалом), Пушкин также позже заменил, вероятно, не посчитав литературную форму выл в полной мере альтернативной более музыкально-выразительному образованию воил и подобрав другое слово: И ветер бился и летал С ее летучим покрывалом [Винокур, 1991, с. 175]. отмечал в связи с этим, что формы, подобные воил, характерны для северных говоров и обязаны своим появлением аналогическому влиянию глаголов типа покоить - покоил [Чернышев, 1911, с. 130]. Думается, что на появление формы воил повлияли и формы настоящего времени данного непродуктивного глагола (вою, воешь и под.).

Если эти два случая достаточно прозрачны, то третий, связанный с образованием падежных форм существительного игумен, вызвал у филологов неоднозначные реакции. Формы дательного падежа единственного числа игумену (Он говорил игумену и братье:

«Отцы мои, желанный день придет …») и творительного падежа единственного числа игуменом (Кромешники в тафьях и власяницах Послушными являлись чернецами,

А грозный царь игуменом смиренным) в трагедии «Борис Годунов» (впервые: «Московский вестник», 1827 г., № 1) Пушкин в издании 1831 г. изменил на формы с беглой гласной игумну, игумном: Он говорил игумну и всей братье; А грозный царь игумном богомольным (Пушкин, 7, с.481 – примечание). Об этой форме будет сказано также в разделе, посвящённом оценкам грамматической правильности языка драматургии, но, поскольку сам поэт объединил данный случай с остальными, приравняв «Годунова» к своим стихотворным произведениям, уместно рассмотреть отмеченный факт и в этом разделе.

Одни исследователи (, и др.) утверждали, что Пушкин здесь легковерно последовал неверному указанию критика, поскольку формы типа игумена - игумену более правильны [Винокур, 1991, с. 175-176]. Другие, в частности, ёв, считали, что тип игумен - игумна был в прошлом распространён значительно шире, чем это принято считать, и поэт не случайно исправил первоначальный текст [Чернышев, 1941, , с. 454-455]. В соответствии с первой из этих двух точек зрения, в современных изданиях трагедии восстановлены формы, не отражающие беглости гласных [Пушкин. Избр., 2, с. 179]. Думается, однако, что целесообразнее было бы оставить пушкинскую правку. Не следует забывать, что «Борис Годунов» - драматическое произведение, предназначенное для постановки на сцене, и в нём чрезвычайно важна характеризующая речь персонажей. Очевидно, поэт счёл подсказанные ему кем-то формы с отражением беглости гласной более естественными для конца XVI-начала XVII века и более уместными в устах смиренного старца-летописца Пимена, всей душой устремлённого к Богу. Вероятно, образования типа игумна- игумну, игумном в истории языка были значительно активнее, чем в наши дни. Об этом свидетельствуют и данные грамматик, и лексикографические источники, и разновременные материалы духовного содержания. Так, в «Российской грамматике» было приведёно в качестве примера словосочетание поставленъ въ игумны [Ломоносов, 1952, с. 464]. В грамматике ( гг.) как основная форма родительного падежа единственного числа для данного имени рекомендовалась форма игумна, хотя в скобках в дополнение к ней давалась и форма игумена [Барсов, 1981, с. 434]. Аналогичные рекомендации предлагались в «Словаре Академии Российской» () [САР, 3, с. 202]. Формы, не отражающие беглости гласной, были очень характерны для текстов, отражающих историю русской Православной Церкви. Например: игумном и с братьею помирились; иво, игумна, не бити; игумну Еуфимъю (1634 г.) [Cвод ист. Ряз., 4, с. 26]; тишина, едва прерываемая слабым голосом игумна (. Описание Афонской или Святой горы, 1817 г.) (НКРЯ) и т. п. Косвенным свидетельством значительно большей распространённости в старину форм без беглых гласных, может служить закреплённость их в пословицах и поговорках; например: Не всýмъ чернецамъ въ игумнахъ быть; Ты дочь попова, да я и самъ игумновъ сынъ (Даль, 2, с. 8), а также в русской ономастике

( антропонимике и топонимике): достаточно распространённая фамилия Игумнов и широко представленное на карте России географическое наименование Игумново. Можно привести, в частности, следующие иллюстрации из Национального корпуса русского языка: Если фраза, ― говорил ученикам К. Н. Игумнов, ― не будет соответствовать своим соседям,… то это неизбежно приведет к фальши в общем мелодическом движении (Григорий Коган. Работа пианиста ,1963); Трутнев одержал уверенную победу над губернатором Геннадием Игумновым в первом же туре (Надежда Борисова. «Локальный режим», Пермь, 2010); Инспектор Глушенкова ехала в электричке на станцию Игумново (Максим Милованов. Рынок тщеславия, 2000) и т. п. (НКРЯ).

Исходя из всего сказанного, можно предположить, что замечание критика относительно использования форм существительного игумен в «Борисе Годунове» носило не столько нормативный, сколько грамматико-стилистический характер.

Такого типа суждений, касающихся стилистических свойств употреблённых в поэзии грамматических форм, было немало. Например, ещё один яркий факт морфолого-стилистической оценки существительного можно видеть в рецензии на роман в стихах «Евгений Онегин». Дмитриев отрицательно отозвался об употреблённой Пушкиным в 4-й главе форме родительного падежа множественного числа времян, сославшись при этом на авторитет : «Но эта важная забава Достойна старых обезьянъ Хваленых дедовских времянъ. Следственно, Державинъ ошибся, сказавъ: Глаголъ временъ (Атеней, 1828, № 4, с.8)]. Критик имел здесь в виду начальные строки известного стихотворения Державина «На смерть князя Мещерского» (1779 г.): Глагол времен! Металла звон! Твой страшный глас меня смущает (НКРЯ).

Это замечание Пушкин решительно не принял. Назвав в «Опровержении на критики» использованную им форму времян «стихотворческой вольностью» (Пушкин, 7, с. 119), он напомнил о применении точно такой же формы в стихотворении «Мои пенаты» (1811 г.): «Но Батюшков, который, впрочем, ошибался почти столь же часто, как и Державин, сказал: То древнюю Русь и нравы Владимира времян» (там же, с. 55). Таким образом, Пушкин противопоставил ссылке Дмитриева на признанного поэта-классика (Державина) пример употребления той же нестандартной формы поэтом-современником (Батюшковым), продемонстрировав тем самым, с одной стороны, что в стихотворном языке, по его мнению, возможны обе формы, и, с другой, - показав своё насмешливо - неодобрительное отношение к идеализации каких-либо словесных образцов.

Ставшая объектом критики форма времян, возникновение которой в языке обусловлено аналогическим влиянием номинативной формы единственного числа (ср. также формы семян, стремян, имян и подобные, широко известные в диалектах) [Обнорский 2, 2010, с. 293-295] сама по себе вовсе не была необычной. Она употреблялась в патетически приподнятых текстах высокого стиля при обозначении старинных эпох, исторически важных событий, а также - в философской и элегической лирике, - при раскрытии темы бренности человеческого бытия. В Национальном корпусе русского языка имеется свыше 40 случаев использования этой формы, как в стихотворных, так и в прозаических текстах XVIII- 1-й половины XIX вв. Примеры: Ты прелести златого века Времян прошедших воскресил, Но ах, того ли человека, Певец, ты нам изобразил (. Послание к Панаеву,1821г.); То древню Русь и нравы Владимира времян И в колыбели славы Рождение славян (. Мои пенаты, 1811 г.); Оно всё хочет оживить: В лесу на утлом пне друидов находить, Укрывшихся под ель, рукой времян согбенну; Услышать барда песнь священну (. Послание к , 1805 г.); Ах, скоро вечности пучина Сего времян поглотит сына (. Зима,1799 г.); Пастух златых времян на пастве веселился (. Баснь, 1764); со времян Петра Великого русские не делали формальной осады. (. Дневник, гг.); До времян Екатерины I жены не царствовали в России (. К российской истории, ) и т. п. [НКРЯ].

В XVIII веке форма времян, наряду с времен, считалась нормативной: обе эти формы рекомендовал к использованию [Ломоносов, 1952, с. 449]; аналогичные рекомендации для существительного имя давал также [Барсов, 1981, c. 142]. В грамматиках 1-й половины XIX века ( [Греч, 1830, с.16] и [Востоков, 1845, с.16]) приводилась в качестве единственно правильной уже только форма времен, однако, как следует из предыдущего, из употребления в литературе стилистически маркированная форма времян окончательно не вышла.

Думается, что негативная реакция Дмитриева на форму времян была вызвана не столько непривычностью этой падежной формы, сколько её нетипичным и даже не вполне приличным по тем временам употреблением. Нарушив устойчивую традицию, Пушкин включил книжную форму времян в стилистически сниженный контекст и, срифмовав со словом обезьян, лишил данное образование обычного ореола возвышенности. Цитирование критиком строк державинской оды, включавшей общеупотребительную форму родительного падежа множественного числа времен, является, по сути дела, упрёком Пушкину: в то время как великий мастер оды Державин (как кажется, по мысли Дмитриева) включил в высокий контекст нейтральную, межстилевую форму, Пушкин решился использовать книжно-архаичную форму времян в стилистически сниженном словесном окружении.

Как вольности расценивались критикой в 1-й половине XIX века и не соответствующие общелитературному употреблению диалектные грамматические формы, использованные стихотворцами. К фактам такого рода относятся, например, многочисленные отрицательные отзывы о двух пушкинских формах из третьей главы «Евгения Онегина»: форме родительного падежа единственного числа Мадоне (ý), вложенной в уста Онегина, и форме предложного падежа единственного числа шале(ý) в речи лирического героя-рассказчика. Отмеченные образования выступают у Пушкина в таких контекстах: В чертах у Ольги жизни нет, Как у Вандиковой Мадоне: Кругла, красна лицом она, Как эта глупая луна На этом глупомъ небосклоне (Цит по: ППК – 1, с. 52]; Не дай мне бог сойтись на бале Иль при разъезде на крыльце С семинаристом в жёлтой шале Иль с академиком в чепце! (НКРЯ).

Об этих двух формах отрицательно высказались, в частности, критики из газеты «Северная пчела» (1827 г., № 000), из «Дамского журнала» (1827 г., ч.19, № 21), из журнала «Санкт-Петербургский зритель» (1827 г., ч.1, № 1) и др. (ППК - 1, с.326, с.331; ППК – 2, с. 63). Показательно, что отдельные рецензенты характеризовали данные случаи не как ошибки, а как результат сознательной «вольности» поэта. Так, например, именовал формы (у) Мадоне и (в) шале «шутками Пушкина над грамматикою» (ППК - 2, с. 63). Примечательно также заявление по поводу этих образований князя , возмущённо утверждавшего, что Пушкин здесь «соскучился трудом и захотел погулять и отдохнуть», т. е., по мнению рецензента, использовал первые пришедшие на ум формы (ППК - 1, с. 331).

Последовав одной из рекомендаций критики, Пушкин отредактировал соответствующую строфу «Евгения Онегина», заменив родительный падеж единственного числа (у) Мадоне предложным (в) Мадоне, и в последующих прижизненных публикациях романа в стихах (1833 и начала 1837 гг.) появилась строка Точь - в- точь в Вандиковой Мадоне, вошедшая в современные издания (например, Пушкин. Избр., .2, с. 45). Форма же (в) шале осталась неизменной.