Грамматические оценки в русской критической литературе 1-й половины ХIХ века (морфология) (стр. 8 )

Обращённое к стихам Бенедиктова замечание Белинского – свидетельство того, что уже в 30-е годы XIX века употребление глагола лопать «рваться, разрываться» без –ся воспринималось как грубая смысловая ошибка.

Таким образом, анализ всей совокупности замечаний, сделанных русскими критиками 1-й половины XIX века по поводу морфологической составляющей стихотворной речи, свидетельствует о том, что наиболее многочисленными здесь были оценки узуального и грамматико-стилистического характера. Реже обсуждались собственно нормативно-ортологические вопросы, среди которых особенно активно рассматривались проблемы семантической наполненности грамматических форм. В ряде случаев велись рассуждения о степени рациональности, ясности и недвусмысленности грамматической формы, касавшиеся различных омонимических совпадений. Эстетико-грамматические замечания, когда во внимание принималась степень соответствия какой-либо формы общественно-групповым эстетическим образцам или индивидуальному вкусу рецензента, судя по нашему материалу, были очень нечастыми, ибо в сфере грамматики наивысшей ценностью считалась правильность. К примерам такого рода можно, в частности, отнести мнение относительно отдельных «усечений», употреблённых Батюшковым: поэт называл их «счастливыми» и «гармоническими» (Пушкин, 7, с.394 – 395). Уместно вспомнить также об отрицательном отношении ряда литераторов к деепричастиям прошедшего времени с суффиксом –вши, типа сделавши, севши. Хотя грамматика не запрещала такие формы, многие мастера слова, по наблюдениям исследователей [Абдулхакова, 2007, с. 128], отдавали предпочтение деепричастным формам с суффиксом –в, типа сделав, сев, чему в немалой мере способствовала неблагозвучность суффикса –вши, вызывавшего не соответствующие изысканному вкусу ассоциации. [Булаховский,1954, с. 132] приводит эмоциональное высказывание , который в 1822 году писал о том, что «вши не должно впускать в слова, да и не нужно», т. к., по его убеждению, формы с суффиксальным –в « и чище и короче», а от слога –вши «с души прёт». Аналогичное суждение имелось также у филолога , писавшего о необходимости избегать, «где можно», неприятных для слуха - вши и - ши [Павский, 1850, с. 134-135].

Показательным представляется сведённое в таблицу процентное соотношение в собранном материале разных типов аргументации применительно к прозаическим и стихотворным произведениям. Большое количество нормативных ссылок в отзывах о прозе – «языке рассудка» и, соответственно, - стилистических - в оценках языка поэзии, где каждая отдельная словоформа должна быть гармоничной частью целого, связано, очевидно, со спецификой двух основных видов организации литературного текста.

Таблица

Типы аргументации морфологических оценок в прозе и поэзии и их процентное соотношение в собранном материале

Тип аргументации	Проза	поэзия
1.Ссылки на употребление	40%	40%
2. Нормативные ссылки	35%	20%
3. Ссылки на аналогию	3%	2%
4. Аргументация от невозможного	5%	1%
5. Лексикографические ссылки	3%	0%
6. Ссылки на грамматические руководства	10%	0%
7. Стилистические ссылки	2%	35%
8. Лексико-грамматические ссыс ссылки	1%	1%
9. Эстетические ссылки	1%	1%

Глава 4

Замечания о морфологической правильности драматургии

Как известно, драматические произведения могут быть как стихотворными, так и прозаическими, хотя немало пьес, в которых стих и проза сочетаются. Однако специфическими особенностями драмы как литературного рода являются, во-первых, предназначенность её для постановки на сцене, во-вторых, почти полное (не считая ремарок), отсутствие авторского комментария и, в - третьих, раскрытие основной идеи пьесы и характеров её героев через их собственную речь, то есть монологи, диалоги, реплики [Хазагеров, Лобанов , 2009, с. 268-272].

Необходимо отметить, что драматические произведения становились объектом внимания русской литературной критики значительно реже, чем поэзия и проза. Соответственно невелик и материал, содержащий критические замечания о языке драматургии. Причин этому несколько.

С одной стороны, в 1-й половине XIX века русская драматургия ещё только складывалась, и подавляющая часть пьес представляла собой переводы с основных западноевропейских языков, прежде всего – с французского языка. Сожаления по поводу почти полного отсутствия собственно русского театрального репертуара были очень характерны для литературной жизни этой поры. «Драматическое искусство у нас ещё в колыбели», - писал, к примеру, (Вяземский, 2, с. 17). «Донынý переводы … составляютъ большую часть Российскаго репертуара», - говорилось в журнале «Сын отечества» за 1828 год (СО, 1828, Ч. 119, № 12., с. 371).

С другой стороны, даже оригинальные пьесы русских драматургов зачастую отличались ориентацией на западные, в особенности французские, образцы. Так, и другие критики не раз сетовали, что почти все пьесы (за исключением лишь пьес Фонвизина, Грибоедова и Гоголя) – «подражание французам» (Белинский, 8, с.Сами же драматурги не видели в подражательности ничего дурного. К примеру, , автор многочисленных и не вполне самостоятельных комедий, утверждал в 1817 году, что «подражание умному, хорошему в иноземном есть приобретение к пользе отечества» [История русской …, 1941, с. 303].

И, наконец, драматические произведения, получившие сценическое воплощение, обычно обсуждались уже театральными критиками, которых занимала не столько словесная, сколько зрелищно-выразительная сторона произведения. При этом языковые нарушения, допущенные автором, нередко оставались на сцене незамеченными, благодаря талантливой игре актёров, искусным декорациям, яркому музыкальному сопровождению и т. п. В этом отношении уместно привести справедливое утверждение , который в письме (июнь 1824 г.), отрицательно отозвавшись о «бьющем в ухо, дурном слоге» трагедии Катенина «Андромаха», заключил, что этот недостаток пьесы на сцене «скрадётся хорошим чтением» (Грибоедов, с. 228).

И всё же в русской критической литературе этого периода можно найти весьма любопытные суждения о языке драматических произведений, в том числе и оценки морфологического характера. Наблюдения свидетельствуют о том, что всё разнообразие замечаний здесь можно свести к двум основным типам:

1. Морфолого-ортологические замечания. В этом случае речь шла о соблюдении в переводных или оригинальных драматических произведениях морфологических норм, безотносительно к функционально-выразительной стороне использованных драматургом языковых средств.

К примеру, А.А. Бестужев (Марлинский) в рецензии 1819 года на перевод трагедии Расина «Эсфирь», выполненный , сделал такое эмоционально-ироническое замечание, касающееся видовой принадлежности глаголов в переведённом тексте: «Успел он каждый раз взор стражи ослепить. И русский мог написать это! Если Мардохей был там несколько раз, то для чего не сказать в прошедшем многократном времени: успевал, ослеплять? Но тогда бы не вышло рифмы! А, извините мою недогадливость!» (Рус. писат. о пер., с. 144). В соответствии с грамматическими воззрениями первых десятилетий XIX столетия, понятие вида смешивалось с категорией грамматического времени и одновременно отождествлялось с грамматико-семантической дифференциацией глаголов по «кратности» [Виноградов, 1972, с. 379 и далее], что и отражено в данной оценке, автор которой не посчитал нужным сделать скидку на трудности версификации.

Аналогичным образом в одной из критических заметок 1838 года осудил форму именительного падежа множественного числа ребёнки, употреблённую в переведённых Н. Мейстером (псевдоним писателя ) сценах из драмы Шекспира «Ричард III»: «Вот монолог убийцы Тирреля…: Проникнутые состраданьем И кротостью рыдали, как ребёнки, мне повествуя горестную весть О умерщвленьи… как досадно в монологе, так прекрасно переданном, встретить … ребёнки – слово, которого совсем нет в русском языке. Слово ребёнок во множественном имеет ребята, но в таком случае его значение получает уже другой оттенок, отличающий его от единственного числа» (Белинский, 13, с.32-33, с.306). Весьма примечательно, что, отрицательно отозвавшись о диалектно-просторечной форме ребёнки, которой, по его утверждению «совсем нет в русском языке», и отметив семантическое различие числовых форм ребёнок - ребята, критик так и не назвал правильную, по его мнению, форму именительного падежа множественного числа существительного ребёнок. Это, как кажется, связано с тем, что образование плюральных форм данного имени в то время вызывало затруднения у носителей языка. Характерные для современного русского литературного языка супплетивные отношения ребёнок - дети в этот период, по-видимому, ещё не сформировались в полной мере. Это подтверждается данными грамматик и словарей. Так, в грамматических руководствах , и в качестве форм множественного числа существительного ребенок без каких-либо семантических или стилистических комментариев давались закономерные для данного имени образования ребята – ребят – ребятам и т. д. Соответственно формы множественного числа дýти – дýтей –детям и т. п. связывались грамматистами только с существительным среднего рода дитя [Ломоносов, 1952, с. 465; Греч, 1830, с. 175; Востоков, 1845, с. 16, с. 21]. В «Словаре Академии Российской» ( гг.) форма именительного множественного робята соотносилась как со старинным, церковнославянским по происхождению существительным среднего рода с древней основой на согласный звук робя, стоявшим во главе словарной статьи, так и с образованием мужского рода робенокъ: Робя, бяти. Старин. С. Ср. Робенокъ, нка… Во множ. Робята, тъ. Дýтище малолýтное мужескаго или женскаго пола (САР, 5, с. 5). Любопытно, однако, что в этом словаре существительное дитя «младенецъ мужескаго или женскаго пола» и плюральное образование дýти «чада мужескаго или женскаго пола» даются не как формы одного слова, а как самостоятельные слова (там же, 2, с.673-674). Это, по-видимому, свидетельствует об осознаваемом носителями языка их семантико-грамматическом размежевании. Позже , который тоже объединял числовыми отношениями образования дитя и дýти, ре(о)бя и ре(о)бята, отметил, что в народном употреблении слово ребята означает также «мужское сборище простолюдинов» и «обращение к солдатам» (Даль, 4, с. 88). Видимо, именно эту семантическую и, одновременно, стилистическую обособленность плюрального образования ребята от форм единственного числа имел в виду Белинский, говоря о «другом оттенке», свойственном данной форме.

Что же касается утверждения критика об отсутствии образования ребёнки в русском языке, то, как отмечалось выше, формы множественного числа с сохранением суффикса уменьшительности типа котёнки, медвежёнки, львёнки встречались у отдельных писателей и даже допускались грамматиками 1-й половины XIX века [Греч, 1830, с. 170; Востоков, 1845, с. 21]. Следовательно, и здесь понятие «русский язык» выступает в значении «нормированный», «образцовый», «грамматически правильный».

Образования типа ребёнки, поросёнки, как отмечает , повсеместно распространённые в говорах [Обнорский 2, 2010, с. 140], нередко встречались в произведениях авторов украинского происхождения, поскольку в украинском литературном языке сохранилось исконное склонение имён существительных древней основы на *-nt- с суффиксальным элементом в обеих полупарадигмах [Черных, 1962, с.188; Дибров, Овчинникова, 1968, с.127]. Писатели-уроженцы МалоРоссии, стремясь к «русскости», но, одновременно, находясь под впечатлением родного, малороссийского языка, оформляли при помощи суффикса уменьшительности –онок как формы единственного, так и множественного числа. В частности, образование ребёнки не раз стилистически немаркированно, не только в художественной, но и в духовной прозе, а также в переписке использовал . Например: грудные ребенки плакали на руках матерей (. Старосветские помещики (); мы ребенки перед этим веком; их мысли ещё глупые ребенки (Выбранные места из переписки с друзьями, ) и т. п. (НКРЯ).

Негативное отношение к форме ребёнки, проявленное Белинским, свидетельствует о том, что в образованной и к тому же лингвистически компетентной среде такие формы, несмотря на терпимость к ним грамматистов, ощущались как безграмотные.

2. Морфолого-стилистические замечания. Здесь особое внимание уделялось оценкам стилизаторской стороны языка драматических произведений. Поскольку в драматургии основным источником характеристики героев является речь персонажей, первостепенным критерием при оценке произведений этого рода был принцип уместности речевой имитации. Как писал в 1811 году , «язык на сцене должен быть применён к лицам, ко времени, к обстоятельствам. Не поэт должен говорить за них, а они должны говорить точно то, что бы мог говорить в это время и в этих обстоятельствах» (Жуковский ., с.135). От умения автора воссоздать наиболее типичные, значимые особенности речи действующих лиц во многом зависело отношение к пьесе читателей и зрителей. На уровне морфологии здесь были возможны положительные отзывы о заведомо ошибочных грамматических формах, при условии, что эти отступления от нормы были оправданными с социальных, исторических или художественно-эстетических позиций.

Выразительным примером такого рода может служить следующий факт. В статье «Русский театр в Петербурге» в самых восторженных выражениях высказался о пьесе водевилиста «Булочная, или Петербургский немец» (1843 г.). Особенно восхищался критик стилизаторским мастерством автора, сумевшего точно и остроумно воспроизвести все особенности «русско-нерусской» речи одного из персонажей «Булочной» - обруселого немца Ивана Ивановича Клейстера. В частности, Белинский высоко оценил наблюдательность Каратыгина, вложившего в уста своего героя-иностранца, успевшего усвоить лишь азы русской грамматики, но не постигшего очевидной для русскоязычных морфологической специфики слов, обозначающих парные предметы, форму именительного падежа множественного числа с флексией –ы: глазы (страх большие глазы имеет), вместо литературно-общепринятого глаза (Белинский, 13, с. 189).

Ещё одним примером оценки, касающейся успешности стилизации в драматическом произведении, может, как кажется, служить критическое замечание морфонологического характера, сделанное по поводу падежных форм грецизма игумен, употреблённых в трагедии Пушкина «Борис Годунов». Об этом факте уже велась речь в разделе, посвящённом оценкам грамматической стороны стихотворных произведений. Дело в том, что и сам поэт в «Записных книжках» объединил этот случай с другими эпизодами критических высказываний о своих стихах (Пушкин, 7, с.121). Однако «Борис Годунов» предназначался Пушкиным, прежде всего, для театра, и герои этой исторической драмы, по выражению С. Бонди, «не только действуют, но и говорят в каждом данном положении так, как они стали бы говорить в действительной жизни» [Бонди, 1941, с. 390].

По совету критика, чьё имя осталось неизвестным, Пушкин в издании 1831 года заменил первоначально использованные формы дательного единственного игумену (Он говорил игумену и братьи) и творительного единственного игуменом (А грозный царь игуменом смиренным) в монологе монаха-летописца Пимена на соответствующие формы с беглой гласной: Он говорил игумну и всей братье; А грозный царь игумном богомольным (Пушкин, 7, с.481 – примечание). Очевидно, поэт руководствовался при этом соображениями стилизации, стремясь придать речевому облику старца максимальную достоверность.

Как уже отмечалось, формы с опущением беглого гласного типа игумна - игумну в прошлом были гораздо активнее, чем в наши дни. Особенно характерны были такие образования для текстов, отражающих историю русской Православной Церкви. Например: служилъ Чудовской Архимандритъ, да два Игумна, 1668 г. (Новиков . Древняя российская вивлиофика, ч.X, с. 55); игумном и с братьею помирились, 1689 г.; игумну Еуфимъю, 1634 г. (Свод ист. Ряз., 4, с. 26) и т. п.

Формы типа игумна-игумну в качестве средства стилизации позже широко употребляли такие, к примеру, известные авторы исторических и мемуарных и произведений, как А. К. и , , -Печерский, -Сибиряк и др. Например: Царь встал и, перекрестившись на образа, подошел к игумну под благословение (. Князь Серебряный, ); От этого он и не мог перенести поступка игумна (. Отец Сергий, 1890); они подходили к нему, как монахи к игумну, уничтожаясь, благоговея (. Былое и думы. Часть пятая,) и т. п. (НКРЯ).

В литературном окружении Пушкина формы существительного игумен с беглой гласной, как выяснилось, весьма последовательно использовал писатель, историк и журналист, издатель журнала «Отечественные записки» ( гг.) : Мрачность и тишина, едва прерываемая слабым голосом игумна; почесть сия поручается игумну другого монастыря; Посвящение в игумны также отлично от нашего (. Описание Афонской или Святой горы, 1817 г.) и т. п. (НКРЯ).

Возможно предположение, что рекомендация изменить формы существительного игумен в тексте «Бориса Годунова» исходила от Свиньина, с которым Пушкин немало общался и даже совершал совместные путешествия в гг. Свиньин был большим знатоком историко-археологических документов и «пионером» в деле их публикации. Не случайно, его называют «дедушкой русских исторических журналов». В издаваемом им журнале «Отечественные записки» было опубликовано множество интереснейших материалов по истории России. Известно, что именно к Свиньину Пушкин обращался в 1833 году за рукописями XVIII века для работы над «Капитанской дочкой» [Краткая литературная …, 1967, 6, с. 703; Летопись жизни …, 2, 1999, с.43; Летопись жизни…, 3, 1999, с.31; с. 26].

Заслуживают также внимания замечания морфолого-стилистического характера, сделанные (Марлинским) в 1819 году по поводу выполненного перевода трагедии Расина «Эсфирь».

Занимавший архаистическую литературно-языковую позицию, по выражению [, 2001, с. 12] , «младший архаист», Катенин, в соответствии с близкими ему принципами классицизма, перенасытил свой стихотворный перевод трагедии, написанной на сюжет из Священного Писания, церковнославянизмами, в том числе и - грамматическими. В частности, Марлинский привёл такую весьма грубую, по его мнению, ошибку переводчика, как использование притяжательного по оформлению прилагательного с суффиксом –ев солнцев, вместо общеупотребительного солнечный: До солнцева восхода (Рус. писат. о пер., с. 144).

По наблюдениям исследователей [Чернышев, 1911, с. 78-79; Булаховский, 1954, с.102],такого рода архаичные прилагательные, образованные, как правило, от одушевлённых существительных, в стихотворном языке XVIII- первых десятилетий XIX века встречались нередко. Например: Осел, одетый в кожу львову, Надев обнову, Гордиться стал

(. Осел во Львовой коже, 1760); Досель гремит нам в Илиаде О Несторах, Улиссах гром: Равно бессмертен в Петриаде Ты Ломоносовым пером (. На выздоровление Мецената, 1781); Не знаю, как и чем; но дело только в том, Что служба Белкина угодна перед Львом (. Белка, 1829) и т. п. (НКРЯ). Неодушевлённые же имена, как отмечает , становились словообразовательной базой для форм этого типа чрезвычайно редко. Примечательно, что в качестве примера языковед приводит точно такое же, как у Катенина, притяжательное прилагательное солнцев, использованное в одном из стихотворений 1845 года, причём в той же словесной конструкции, что и у Катенина: И не увижу ни лесов…, Ни солнцева чудесного восхода [Булаховский, 1954, с. 102]. И это не случайность. Кюхельбекер, как и Катенин, входил в младо-архаистическое литературное крыло [Тынянов, 2001, с. 11-13].

Притяжательное прилагательное солнцев, как об этом свидетельствуют факты, являлось традиционным для поэзии XVIII-1-й половины XIX века. Оно не раз использовалось , , и другими стихотворцами (НКРЯ). Для прозы же это прилагательное было мало характерно: в Национальном корпусе русского языка оно представлено лишь отдельными примерами из прозаических текстов и .

Анализ материалов Корпуса позволяет заметить, что в подавляющем большинстве случаев прилагательное солнцев входило в состав метафорических определений типа солнцев конь, солнцев храм, солнцев дом, солнцев трон, солнцев престол и т. п., при помощи которых в художественных текстах высокой стилистической направленности, а также в произведениях фольклорной ориентации, создавался орнаментально-выразительный приём олицетворёния. Например: Поставлен на столпах высоких солнцев дом, Блистает златом вкруг и в яхонтах горит (. Овидий, 1759); Полденный света край обшёл отважный Гама И солнцева достиг, что мнила древность, храма (. Петр Великий, 1760); на нем еще стоял солнцев престол, на котором лежало сердце, пылающее огнем (. Пересмешник, ); Когда Авроры алый перст Востока отворяет двери И солнцев конь из синей дебри Вмиг скачет чрез безмерность мест (. На всерадостное рождение государыни Елисаветы Александровны…, 1806); Я Солнцев брат и зимнею порою Чудес не меньше солнца строю (Крылов и огонь, 1809); Рассеянны склонила взгляды, Тоской души утомлена, На падший солнцев храм она (Жуковский и ангел, 1821); Свет трона солнцева в кристалле вод разлился (. Учан су, 1827) и т. п. (НКРЯ).

Думается, неодобрительную реакцию критика вызвало в данном случае не столько само архаичное прилагательное солнцев, которое достаточно активно использовалось в литературе, сколько нехарактерная для данного прилагательного сочетаемость в переводе Катенина с лексемой восход. Это, с одной стороны, нарушало традицию метафорического использования слова; с другой же, - было неточным с лексико-грамматической точки зрения в связи с отсутствием выраженной семантики принадлежности.

В рецензии, о которой идёт речь, Марлинский порицает Катенина также за то, что в переведённой им трагедии смешиваются прилагательные и причастия, или, как сказано критиком, «прилагательные стоят иногда вместо причастий, … например: Когда торжественным врагам (вм. торжествующим). Или: Сколь заблужденный царь опасен, сестры, нам! Где и кем заблужденный? Иной подумает в лесу, каким-нибудь лешим» (Рус. писат. о пер., с. 144).