Контора на улице Монтэра (стр. 10 )

- Вот это – впечатляет! – сказал я как можно серьезнее.

Мой собеседник немного успокоился и заключил:

- Некоторые называют его преступником, - он улыбнулся с превосходством. – Но пока существуют войны, а они, - он снова улыбнулся, - будут существовать вечно, потому что проистекают из человеческой сущности, - до тех пор будут нужны миру такие люди, как сеньор Скорцени. Он военный человек. Подчинялся приказам. Воевал за свою страну. Его страна проиграла. Не повезло, - Хиль развел руками. – Ну, не повезло! Однако нельзя же за это судить человека…

Меня поразило слово, которое употребил мой собеседник, - «не повезло». Сколько за этим «не повезло» усилий всего человечества, крови, героизма и жертв. И какой страшный, трагический для человечества смысл заключался бы при ином исходе войны в другом слове - повезло.

- Значит, он и сейчас остается нацистом?

Хиль замотал головой.

- Вы не так меня поняли. Он остался верен лучшим идеалам национал-социализма. Но он, конечно, не нацист в вульгарном, обывательском смысле этого слова. И никогда не был им. Он вообще не слишком занят идеологическими вопросами, он человек дела. Кстати, обаятельный, общительный. Я уверен – он вам понравится, когда вы с ним встретитесь.

Я понял теперь – кто передо мной. Бернардо Хиль заведовал у эсэсовца отношениями с внешним миром, с прессой – был своего рода рекламным агентом.

Все встало на свои места.

- Меня лично, - сказал я, - не очень интересует его военная биография. Она описана во множестве книг о нем.

- Но там очень много неточностей, - счел нужным подчеркнуть Хиль и осуждающе покачал головой, - очень много.

- Меня как писателя больше интересует сегодняшний сеньор Скорцени. Личность нациста (Хиль поморщился), бывшего члена национал-социалистской партии (Хиль согласно кивнул) чрез тридцать лет после разгрома фашизма. Чем, кстати, сейчас занимается ваш патрон?

Хиль не обратил на слово «патрон» никакого внимания. Оно разумелось само собой.

- Он инженер по образованию. Промышленный инженер. И занимается своим прямым делом.

- То есть?

- Покупкой и продажей.

- Чего?

- Металлов. Стали, например.

- И объем его торговли достаточно большой?

- Да, наверное, хотя в точности не знаю.

- Я был там, где помещается его контора (Хиль кивнул, это, мол, ему известно). Помещение показалось мне слишком скромным для человека, который торгует сталью.

- Он вообще скромный человек, - ответил сеньор Хиль, глядя на меня ясными глазами.

- Кстати, кто эта женщина, которая мне дала ваш телефон?

- Это его… ну, домоправительница. Она живет в его доме.

- Значит ее телефон, который она дала мне, - это домашний телефон Скорцени.

- Какой телефон?

Я назвал.

- Да, это его домашний телефон, - подтвердил человек с зеленым портфелем.

Мы снова вернулись к теме разговора.

- А какую сталь он продает? – спросил я.

- То есть?

- Ну, я имею в виду, - продает ли он ее в листах или в каком-нибудь ином виде, скажем, в готовых изделиях?

Господин Хиль подумал несколько мгновений:

- Он продает ее, кажется, в трубах. – И добавил: - И в трубках. – И даже изобразил что-то руками, хотя я и не понял – что.

- Я слышал, он торгует оружием? – решил спросить я напрямик.

- Легенда, - очень серьезно, без тени улыбки ответил сеньор Хиль. – В Испании запрещено торговать оружием. Как же он может заниматься этим?

Аргумент был, ничего не скажешь, сверхубедительным.

- Куда же он продает и где покупает трубы?

- Я не знаю, где он покупает, и не знаю, куда продает. Я думаю, в одних странах покупает, в других – продает.

- Продолжает ли он дела с Португалией?

- С Португалией?! – Хиль вскинул голову. Потом осторожно спросил: - В каком смысле?

- Ну, я полагаю, что до событий 25 апреля 1974 года (25 апреля 1974 года в Португалии был свергнут фашистский режим Томаша – Каэтану. – Г. Б.), во всяком случае, у него были всякого рода связи с Лиссабоном…

- Я, ничего, поверьте, не знаю о его деловых связях, - сказал Бернардо Хиль. – Ни в Португалии, ни в других странах. Это меня не касается.

Он замолк. Потом посмотрел на меня глазами, в которых я первый раз за время беседы уловил эмоцию. До этого глаза моего собеседника странным образом ничего не выражали при внешней подвижности его лица и рук и всей не очень спокойной фигуры. Сейчас в них видна была злость.

- Вам, наверное, интересно знать, как в Испании реагируют на события в Португалии? - с некоторой торжественностью спросил он.

- Это верно, но откуда вы узнали? – я изобразил удивление.

- Нетрудно было догадаться, ведь вы приехали в Мадрид из Лиссабона. (Он действительно был неплохо осведомлен, сеньор Хиль). Вы наверное, беседовали об этом со многими людьми в Испании (и здесь он попал в точку!). Не знаю, что они вам говорили, но послушайте, что я вам скажу. – Он прикоснулся губами к пустой чашке, потом опустил ее, глубоко вздохнул, как спортсмен перед прыжком, задержал на мгновение воздух и с выдохом начал говорить: - Мы в Испании никак не реагируем на события в Португалии. Никак! Нам они безразличны. Безразлична Португалия, безразличны португальцы. Разве для вас имеет какое-нибудь значение – чем занимаются полевые мыши, которые живут на соседнем или даже на вашем поле? Без-раз-лич-но! Все, что там происходит, - все это второй сорт для Испании. И Португалия и португальцы. – Он говорил запальчиво и без пауз. Губы его были мокрыми, и между ними появились вертикальные белые змейки. – Все это никакого влияния на нашу жизнь, на жизнь в Испании иметь не может. Никакого! События во Франции – да. В Западной Германии – да. В Америке, в России, - он дернулся подбородком ко мне, - да! И в Китае – да! Но не в Португалии! Нет. Они могут ходить там даже на голове. Никто здесь не будет брать с них примера. Никто даже не взглянет в их сторону. У нас для развлечений есть футбол, бой быков, цирк, наконец!

Сказав все это, он снова вздохнул глубоко и, сложив губы трубочкой, выдохнул воздух, будто закончил трудную работу. Разволновался сеньор Бернардо Хиль. Разволновался. Нелегко убеждать самого себя.

- Вы, кажется, с кем-то спорите. Я ведь никакой точки зрения по этому поводу не высказывал, - сказал я как можно мягче.

- Нет, нет, не подумайте, что я спорю с вами, - возразил Хиль поспешно. – Но я предположил, сколько глупостей могли наговорить некоторые безответственные люди иностранцу, писателю, тем более из Советского Союза. Поверьте, то, что я говорю, отражает точку зрения самой здоровой части испанцев.

- Ваш патрон тоже так думает?

- Я не могу отвечать за него. Но полагаю – да. Он очень хорошо понимает дух Испании.

…Мы проговорили с человеком, обладавшим зеленым портфелем (который все время стоял на диванчике рядом), не меньше часа. Больше Хиль не срывался. Был говорлив, но сравнительно спокоен. Я узнал, что сеньор состоит на жалованье в министерстве информации и туризма Испании (кстати, именно при этом учреждении Скорцени был аккредитован как мадридский корреспондент ряда иностранных газет и журналов); что жену Скорцени (племянницу немецкого промышленника Ялмара Шахта) зовут Ильза; что бывший оберштурмбанфюрер не поддерживает никаких связей с неофашистскими группами, где бы они ни находились; что хобби у сеньора Скорцени нет; что спортом он уже не занимается по причине операции на позвоночнике, которую перенес некоторое время назад, а в юности очень любил фехтование; что дома у него коллекция гитлеровских орденов – они хранятся на доске, покрытой красным бархатом, - среди которых десять или пятнадцать получены им самим, в том числе и лично от фюрера. Ну и прочее.

Хиль, конечно, прекрасно говорил по-испански и сносно по-английски. Однако три или четыре раза, когда, не расслышав чего-то, просил меня повторить вопрос, он произнес короткое, стремительное – bitte! Из этого я мог заключить, что все-таки родным языком моего собеседника был немецкий, или, во всяком случае, по-немецки ему приходится говорить больше, чем по-испански.

В конце беседы, снова напомнив, что впервые видит перед собой русского из Москвы, сеньор Хиль попросил разрешения самому задать несколько вопросов. Судя по ним, знания моего собеседника о Советском Союзе были обратно пропорциональны ненависти к нам. Ненависть огромна, знания малы. Свои вопросы он не задавал, а декларировал. И переходил к следующему, не дослушав ответа на предыдущий. Перед последним вопросом он сделал паузу, снова глубоко вздохнул и спросил:

- А не считаете ли вы, что советский коммунизм находится накануне гибели? – И сам ответил: - Вы находитесь под угрозой со стороны Китая. И эта угроза очень скоро может стать реальной. Скажу вам честно, я не хочу войны. Но Азией до Урала должен владеть Китай. – Его глаза смотрели на меня с торжеством, которое он не находил нужным скрывать.

- Интересная теория, - сказал я. – А я слышал, говорили, что Япония.

- Кто говорил? – удивился Хиль.

- Был один такой. Его очень хорошо знал ваш патрон. Фамилия его была Гитлер.

Мы расстались с обладателем зеленого портфеля, договорившись, что перед моим отъездом он сообщит мне координаты Скорцени в Гейдельберге и о возможности интервью с ним там.

Для чего же сеньор с зеленым портфелем встречался со мной? – раздумывал я, не спеша двигаясь по улице Генералиссимуса. Пощупать меня? Посмотреть? Убедиться, что я не приехал на встречу с ним в танке и не держал под пиджаком длинноствольного бесшумного пистолета. Пленка с записью разговора (оливковый портфель!), надо полагать, будет отправлена для прослушивания Скорцени, а также, возможно, и другим патронам сеньора Хиля для изучения. (Я вспомнил слова Маноло: «Станция ЦРУ в Мадриде находится в курсе всех дел Отто Скорцени»). Такой вывод можно было сделать.

И еще один вывод: Скорцени не против интервью (иначе Хиль не обещал бы мне координаты эсэсовца в Гейдельберге), но ему хочется понять мои намерения.

Шпионская работа, проведенная человеком в серебряную полоску, видимо, убедила его, что у меня нет желания похищать Скорцени, убивать его, «фрагментировать». Как рекламный агент штурмбанфюрера он, возможно, хотел бы использовать будущее интервью в целях рекламы.

Поэтому перед отъездом из Мадрида я узнал от Хиля, что Отто Скорцени находится в клинике Гейдельбергского университета в городе Гейдельберге в Западной Германии. А жена его проживает в том же городе в гостинице «Некар».