Контора на улице Монтэра (стр. 4 )

Я ждал, когда же появится дверь под номером четыре – интересно было посмотреть, как объявит о себе графиня Финкенштейн.

Наконец вот она – дверь номер 4. Она помещалась в углу на одном из бесчисленных поворотов коридора. И на ней не было никакой таблички. Только след от нее – темный прямоугольник того же размера, что и другие таблички, покрытый пылью по сторонам. На двери номер три и на двери номер 5 тоже не было табличек. В отличие от всех других дверей, дверь номер четыре запиралась на три замысловатых замка, а двери 3 и 5 были забиты намертво. Я толкнул дверь номер четыре – заперта. Постучал – ни голоса, ни шороха. Еще раз постучал, громче – тот же результат. Я снова обошел коридор, сворачивая во все его ответвления, в которых не был раньше, но видел лишь все те же стены и те же двери, выкрашенные коричневой, тускло поблескивавшей под светом электрических ламп краской. Людей не было. Весь этаж будто вымер. Я слышал только свои собственные шаги. Звуки с улиц сюда не доносились…

У одного из испанских журналистов, посещавших Скорцени в его конторе, я встречал описание этого кабинета.

«Его кабинет расположен на центральной и оживленной города (это самое близкое к действительности указание адреса конторы Скорцени, какое я встречал в каких бы то ни было газетных или журнальных материалах о нем. – Г. Б.) На стенах висят карты Европы, Америки, Африки. Стоят макеты самолетов. Висит африканская плеточка от мух. Кабинет скромен: ничего лишнего и ничего, что могло бы сделать его уютным. Он функционален, как казарма. Обстановку его довершает простая жесткая деревянная мебель».

Ну что ж, скромность вполне конспиративная и себя оправдывающая. И казарменная холодность его конторы соответствовала характеру деятельности Скорцени.

Оберштурмбанфюрер СС мог себе позволить скромность в Мадриде, так как владел виллой на Майорке, поместьем в Ирландии и строил себе резиденцию на участке 4000 квадратных метров на побережье Гранады. Для осуществления этого последнего проекта надо было располагать количеством песет в сумме, по крайней мере, с шестью нулями.

…На четвертом этаже делать больше было нечего. Надо было возвращаться вниз. Время, нужное, чтобы написать записку и положить ее под дверь комнаты номер четыре, уже истекло. Швейцар мог начать беспокоиться.

Я не ошибся. Когда я подходил к лифту, он открылся сам, и из него вышел человек с галунами. Он смотрел на меня враждебно.

- Вы оставили записку?

- Нет.

- Почему?

- Раздумал. Я подожду его возвращения.

Спиной он придержал дверь лифта и показал рукой в кабину. Мы спустились вниз. Те несколько секунд, которые понадобились для этого, он стоял молча, угрюмо рассматривая мои ботинки. Когда я увидел его первый раз внизу, он был куда беззаботнее.

Лифт остановился. Я вышел первый, швейцар за мной. Но дверь из вестибюля перед лифтом, открывающая дорогу в Пассахе де комерсио, была закрыта. В вестибюле стояла женщина лет пятидесяти пяти с большой сумкой в руках. Женщина была небольшого роста, светловолосая, в простом платье и шерстяной кофте. Глаза требовательно смотрели на меня.

- Вас воллен зи? – спросила она таким тоном, будто я вошел в ее дом.

- Мне нужно повидать сеньора Скорцени, - ответил я по-английски.

- Но вам же сказали, его нет. – Она начала вставлять среди немецких слов английские.

- Я сказал сеньору, что здесь сейчас вообще никого нет, - мрачно вмешался швейцар и добавил по-немецки: - Он говорит, что не оставил записки.

- Вы можете передать записку мне, - предложила женщина.

- Я передумал, решил не писать ее.

- Вы можете передать мне на словах.

- Кто вы? – спросил я.

- Я могу передать то, что вы хотите, сеньору Скорцени.

- Он дома?

- Он болен.

- Но он вчера выписался из госпиталя.

- Так что вы хотели передать сеньору Скорцени? – спросила женщина сухо. – И кто вы?

Дело начало принимать затяжной оборот. Дверь в Пассахе была закрыта. Позади меня стоял лифтер, я слышал его дыхание.

- Я писатель. Мне нужно повидать господина Скорцени. Я пишу очерк, часть которого, возможно, будет связана с его именем.

- Какой писатель? Откуда? – спросила женщина и отступила на шаг. – Глаза ее смотрели не на меня, а на швейцара за мной. – Из Америки?

Кажется, настало время говорить откровенно:

- Русский. Из Москвы.

- Russiche?! Auf Moskau?!

Я ожидал увидеть вспышку злобы. Но вместо этого вдруг почувствовал, что женщина успокоилась. И смотрела на меня теперь с любопытством, подняв голову. На самом кончике ее носа, на перепонке между ноздрями я увидел легкий, еле заметный светлый шрам – след пластической операции. Такие шрамы на лице рекомендуется запудривать. Но женщина, видимо, спешило, и лицо ее лоснилось. Кто она? Жена Скорцени, племянница Ялмара Шахта, графиня? Нет, на фото, помнится, было другое лицо. Позвонил ли ей привратник или она случайно оказалась здесь сразу после того, как я поднялся наверх? Почему эта женщина успокоилась, услышав, что я из Москвы?

- А, вы тот самый русский! Сеньору Скорцени говорили вчера о вас.

- Что говорили? – осторожно осведомился я.

- Что вы хотели бы встретиться с ним для интервью.

- Да? И как же он отнесся к этому?

- Кажется, положительно.

Теперь я понял, почему успокоилась женщина: сошлись встречные данные – вчерашний чей-то разговор со Скорцени, который она слышала, и то, что сказал я о себе сам. Она могла считать, что моя личность установлена, и тревога ее уменьшилась.

Женщина поставила сумку на пол. Швейцар позади меня будто получил сигнал – перестал дышать в затылок, подошел к двери в Пассахе и, щелкнув замком, приоткрыл ее. И остался возле. Под его форменной курткой, туго обтягивающей тяжелые плечи, рельефно проступали на спине два ремешка. Значит, под мышкой – пистолет.

- Он согласен на интервью?

- Этого я не знаю, - ответила женщина.

- У кого же мне узнать?

- Вам надо позвонить Бернарду Хилю.

- Кто такой Бернард Хиль?

- Он в курсе дел сеньора Скорцени.

- И в отношении интервью тоже?

- Да, в отношении интервью тоже.

- Вы дадите мне его телефон?

- У меня нет его с собой. Но вы можете позвонить мне вечером, я вам сообщу. – Женщина назвала свой номер телефона и кивнула швейцару. Тот открыл дверь в Пассахе настежь, предлагая мне уйти подобру-поздорову.

- Во сколько вам позвонить? – спросил я.

- Зекс ур, битте, - ответила женщина.

Я вышел из вестибюля при лифте и снова оказался в толпе людей, идущих по Пассахе де комерсио. Выходя из Пассахе, я оглянулся. Возле двери, ведущей в контору оберштурмбанфюрера СС, стояли швейцар и маленькая женщина с хозяйственной сумкой. Оба, вытянув шеи, смотрели в мою сторону.

В шесть я позвонил. Никто не ответил. Звонил еще несколько раз – тот же результат.

Вечером того же дня – была пятница – меня познакомили с Маноло (колесо журналистской кооперации продолжало раскручиваться) и предупредили, что он «кое-что знает».

Маноло был журналистом «фри-ленс», свободным, не состоящим в штате какой-либо газеты, и как мне сказали, предпринимал попытки своими силами разузнать подробно, чем же занимается в Мадриде «человек со шрамом».

Маноло оказался человеком жизнерадостным, энергичным, по уши влюбленным в Мадрид и в работу журналиста.

Как, я еще не был на улице Нуньес де Арсе?! Значит, я и не нюхал Мадрида! Он и слышать не хотел ни о какой деловой беседе. Вначале – туда.

И Маноло повел меня на улицу Нуньес де Арсе. Это воле площади святой Анны, к югу, за

Пуэрто-дель-Соль.

Был вечер, и он водил меня за руку от таверны к таверне. Не для того, чтобы поесть или выпить. Ему просто хотелось, чтобы русский коллега почувствовал аромат Мадрида, в который он, Маноло, влюблен с детских лет и который будет любить, конечно, всю жизнь.

В одной таверне мы выпили по стаканчику белого сухого вина и закусили коркой поджаренного белого хлеба, политой оливковым маслом и натертой чесноком. Никогда не закусывал белое вино хлебом с чесноком. Оказалось – прекрасно. А Маноло вроде бы и не глядел в мою сторону, но изредка я видел его глаза: ему страшно хотелось знать – ну как, понравилось ли, понял ли его коллега, что вот этот стаканчик белого вина превосходен прежде всего потому, что это испанское вино, потому, что мы пьем его в Мадриде, да еще на улице Нуньес де Арсе, куда приходят пить вино тореро, художники, поэты и красивые женщины.

- Нет, нет, - предупредил сразу Маноло, сказав о красивых женщинах, - не плохие красивые женщины. Хорошие. Они приходят сюда не для заработка и не для легкого знакомства. Они приходят сюда, чтобы другие насладились их красотой и оценили ее. Так принято, чтобы на эту улицу приходили красивые женщины. И каждая красивая женщина должна побывать здесь, иначе ее красота, считайте, по-настоящему не оценена.

Схватив за руку, Маноло тащил меня в другую таверну – напротив. (Вся улица-то метра три с шириной!).

- Здесь самое лучшее красное вино во всей Испании! – говорил он. И хотя я вовсе не уверен был в том, что это правда, хотя Маноло знал, что я не уверен, хотя сам он был конечно, далек от убеждения, что сказанная им – непреложная истина, тем не менее он был совершенно искренен.

Подвал с «лучшим во всей Испании» красным вином назывался «Герника».

В нем не было ничего, кроме длинной стойки во всю длину комнаты, а за стойкой – бутылок с напитками и хозяина, пожилого, толстого и молчаливого человека, с пухлыми, удивительно подвижными руками, которыми он необъяснимо волшебным образом расправлялся со стаканчиками и бутылками так, что от соприкосновения с его пальцами стаканчики теряли вес и вились вокруг его рук, как бабочки, а не падали и не разбивались. Они то послушно располагались на стойке длинной шеренгой, и тогда он проходился бутылкой сверху, одной струей без остановки наполняя все до единого поровну. То каждый поочередно исчезал в его огромной руке, и тогда казалось, он льет вино не в стакан, а просто себе в руку, в горсть, и непонятно было, почему вино не выливается из нее.

У стойки стояли люди, освещенные простой, не прикрытой ничем лампочкой, свисавшей с потолка, курили, разговаривали, пили красное вино.

- Почему вы назвали ресторан «Герника»? – спросил я.

Хозяин скомандовал стаканчикам стать в круг, наполнил с одного наклона бутылки не менее пятнадцати и только тогда, вытерев руки о фартук, ответил мне: