Контора на улице Монтэра (стр. 3 )

Особенно много серых стало дежурить здесь после того, как кто-то взорвал бомбу в кафе «Роландо». В нем обычно пили кофе сотрудники сегуридад, дом которой стоит рядом. Четырехэтажное здание с кафе с закопченными от взрыва и пожара оконными проемами не было отремонтировано и высилось на площади как напоминание о том, что рядом с этой беззаботной площадью – да что рядом, в центре ее! – есть заботы и проблемы, к которым до сих пор не подобрали ключей и которые в любой час грозят взрывом.

(Правда, о самом взрыве в кафе «Роландо», о его целях и авторах существовали разные мнения.

В частности, имелись сведения, что за несколько дней до взрыва полицейские получили приказ не патрулировать у здания сегуридад, а сотрудникам управления безопасности рекомендовали не посещать кафе «Роландо». Так что возможно, что взрыв этот – провокация, чтобы взвалить вину за 12 убитых и множество раненых на коммунистов и антифранкистов, запугать обывателя революцией).

В книжном магазине Сан Мартин я спросил какую-нибудь книжку сеньора Скорцени. Мне ответили, что книжек самого сеньора нет, но о сеньоре имеются. Вот, не угодно ли – в серии «История второй мировой войны», издаваемой англичанами. Серия популярная. Состоит из нескольких десятков обширно иллюстрированных, небольшого формата, нетолстых книжек в мягких лакированных переплетах. Есть книжка «Битва под Сталинградом». Есть – «Высадка в Нормандии». И отдельная книжка от начала до конца посвящена Отто Скорцени. Так и называется «Ckorzeny», с подробнейшей его биографией. Далеко не каждому, даже выдающемуся военачальнику посвящена в этой серии отдельная книга. А этому диверсанту – посвящена. С кучей иллюстраций.

Оберштурмбанфюрер СС, прижав руки к бедрам отставив назад локти, стоит навытяжку перед фюрером. Взгляд фюрера – сама отеческая любовь… Скорцени, вытянувшись во весь свой почти двухметровый рост, продлевает его еще выброшенной наискосок, вперед и вверх, выброшенной правой рукой, левой – прижата к бедру фуражка эсэсовца. Снимок сделан в зале, переполненном высокими чинами СС. Все сидят в креслах, и только он, Скорцени, стоит, даже почти летит над ними в истовом гитлеровском приветствии – ответ на очередную награду… А вот фотография, сделанная возле высокогорного отеля Гран Сассо, откуда по заданию Гитлера Скорцени похитил Муссолини, арестованного правительством Бадольо. Дуче – в черной шляпе с опущенными полями и в черном длинном демисезонном пальто, похожий на американского мафиозо, рядом Скорцени в галифе и в тужурке «специальных отрядов». («Ко мне вошел гигантского роста человек, который сильно потел», - рассказывал потом Муссолини…) Группа студентов венского инженерного факультета (Скорцени учился там), членов фехтовального клуба, стоит, гордо выпучившись на фотоаппарат. Двое из них – с окровавленными лицами и счастливыми улыбками – сидят в первом ряду со шпагами в руках: это Скорени и его противник. Оба получили по ране – долгожданную отметину, пожизненную справку о том, что молодость прошла не зря. Отметине этой он обязан прозвищем «человек со шрамом». Она вместе с гигантским ростом станет отныне его «trade mark» - «торговым символом», позволяющим узнать его даже в тысячной толпе эсэсовцев в берлинском спорт-паласе или – после войны – на Пуэрто дель Соль, на Елисейских полях, в городе Овиедо, в Майами, в Буэнос-Айресе, в Гейдельберге – и во многих иных местах, где по своим нечистым делам будет бывать этот человек…

- Полтораста песет, пор фавор, - прервал меня продавец, напомнив тем самым, что книжный магазин – не читальный зал, вы либо покупаете книгу, либо нет, а рассматривать ее здесь не годится.

Я выложил песеты и сунул книжку в карман.

Обогнув площадь, я перешел на другую ее сторону, как раз напротив сегуридад, и прочел табличку – улица де ля Монтэра. Я стал не спеша подниматься по ней наверх к авениде Хосе Антонио (бывшая Гран Виа).

… Улица Гран Виа еще не была под пулеметным и артиллерийским огнем колонны №3, предусмотренным в приказе Варела. В конце этой улицы, у входа в кинотеатр «Капитоль», горел замазанный синей краской фонарь, стояли люди.

- Что там?

- Идет русская картина «Чапаев»…

Это из «Испанского дневника Михаила Кольцова.

Номера начинались снизу от Пуэрта дель Соль и увеличивались наверх к Хосе Антонио. Слева по нечетной стороне несколько витрин обувных магазинов. Потом – распродажа дамского белья, мужская галантерея, переулок еще один. По правой стороне серебряно блестят алюминиевые стулья и столы кафе, вынесенные на тротуар, будто для просушки на солнце… И напротив кафе – сдвоенный номер дома: 25-27. Тот самый адрес…

Под номером арка и вход в торговый пассаж «Пассахе де комерсио». Пассаж соединяет улицу де ля Монтэра с небольшой четырехугольной площадью Кармен.

Я вошел в «Пассахе де коммерсио». И сразу с уличной стороны попал в холод. Пассаж был невысоким и представлял собой широкий длиной метров в 30 тоннель в доме. По обеим сторонам – витрины магазинов. Справа, сразу как войдешь, витрины обувного магазина, затем открытая дверь вела в небольшой, всего 8-10 квадратных метров, вестибюль перед лифтом. У двери стоял дюжий швейцар, не очень большого роста, но плотный, тяжелый, увесистый. На нем были коричневый форменный костюм с галунами и фуражка с лакированным козырьком. Затем снова шли витрины магазинов, и у самого входа на площадь Кармен справа и слева было по одной двери. И та, и другая – закрыты.

Я вышел на площадь.

…Рынок на площади Кармен охвачен горячим, жадным огнем. Удушливый дым, прогорклый смрад оливкового масла, паленой рыбы. Сюда с таким трудом привезли продовольствие… Завтра большая часть города останется голодной. С грохотом падают бревна, балки перекрытий. Огромный столб пламени накаляет дома кругом. Сжав руки, тихо плача, смотрит на пожарище. Неподвижны, зеркальны, как фотообъективы, глаза Рафаэля Альберти. Мадрид горит – неужели возможно, что он будет уничтожен сейчас? Да, сейчас это кажется возможным…

Площадь была залита солнцем. На скамейках в сквере сидели старики в черных костюмах и читали газеты. Дома вокруг площади новые. И только два старых – тот, в котором помещается Пассахе де комерсио, и слева от меня – серое угловое здание какого-то театра. Рынка на площади тоже нет. Сквер.

Под сквером подземный гараж. Оттуда время от времени, как зверье из норы, осторожно выползали автомобили.

Итак, где же в этом Пассахе может находиться контора Скорцени? Дверей, которые могли вести в нее, - три (магазины – не в счет): первая, если считать от улицы Монтэра, возле которой – швейцар. И две другие – по обеим сторонам пассажа – у выхода на площадь Кармен.

Я повернул назад и, легонько нажав, открыл ближнюю дверь – слева. За ней я увидел начало бетонной лестницы с крутыми ступеньками наверх, освещенной пыльной лампочкой. Нет, слишком затрапезно – вряд ли этим ходом пользуется «человек со шрамом».

Я перешел на другую сторону и толкнул дверь напротив. Она тоже оказалась незапертой. За ней тоже была лестница, но ступени вели вниз. Я сделал по ним несколько шагов и увидел под собой площадку, уставленную запаянными металлическими ящиками. Там же виднелась еще одна дверь, ведшая, видимо, в подвальное помещение. Нет, вряд ли Скорцени будет заставлять вход в свою контору запаянными металлическими ящиками, которые всегда могут навести на мысль о таинственном грузе. Да и вообще, подвал, бункер – пожалуй, слишком для него ассоциативно. И я вернулся в пассаж. Оставалась третья дверь, ведшая к лифту. При ней неотлучно находился швейцар, или, если хотите, часовой.

И я направился к швейцару. Условием успеха должна была служить уверенность.

- Сеньор Скорцени не появлялся? – спросил я как можно более небрежным тоном по-английски с американским акцентом.

Швейцар клюнул и отозвался на англо-испанской смеси:

- Нет, он все еще в госпитале.

- Вчера выписался. – Я старался подавить вышибалу знанием деталей.

- Да? Мне не говорили. Как сеньор?

- Ничего. Я пройду в его контору.

- Там никого нет. Все ушли час назад.

- Я оставлю записку.

- Можете дать ее мне.

- Лучше я положу под дверь.

Швейцар посмотрел на меня оценивающе, но отказать не решился. Нажал кнопку, и дверь лифта открылась.

Так, это хорошо. Но вот я войду в лифт, дверь закрывается, а на какой этаж подниматься и где вообще искать контору в этом довольно большом здании, я ведь не имел понятия. Надо было выяснять.

- Он все еще не сменил помещения? – спросил я.

- А разве сеньор собирался? – удивился швейцар.

- Я слышал – была такая идея.

- Нет, он на четвертом этаже, как и был.

- И та же комната?

- Да, номер четыре…

Ах, молодец швейцар! Его непосредственные рефлексы мне определенно нравились.

Дверь захлопнулась. Старый лифт, с начищенными тем не менее, как на корабле, медными виньетками, подрагивая, поднимал меня наверх.

Четвертый этаж. Из небольшого холла перед лифтом вел длинный, идущий лабиринтом узкий коридор. Потертый линолеум на полу. Стены и двери по обеим сторонам выкрашены темно-коричневой краской. Слабые лампочки на потолке. Коридор был пустынен. Никто не открывал и не закрывал дверей. На них тускло поблескивали медные таблички. Номера шли по нисходящей. Медная табличка на двери под номером 15 сообщала, что здесь помещается «Библиотека»; под номером четырнадцатым – «Эксклюзивас гавиотас»; номер тринадцатый занимал некий Публемар Марко, не пожелавший сообщить о характере своего дела; в номере 12-м хозяином был некто Хуан Хосе Састрем, тоже не пожелавший; в номере 11-м – Хосе де Горити: «Радиотроника и телекоммуникации»; за номером 10 вели какой-то бизнес, не афишируя его, Полок и уже знакомый по номеру двенадцатому Хуан Хосе Састрем. И так далее.

Это было обыкновенное конторское здание. Помещения в таких домах обычно снимаются под офисы весьма среднего достатка и самого разнообразного характера деятельности – от прогоревшей и догорающей адвокатской конторы до начинающего преподавателя йоги. Однако все офисины в доме 25-27 имели, как минимум, одну общую черту – сдержанность. Если их владельцы называли на медной табличке свою фамилию, то они ничего не говорили о своем бизнесе. Если назывался бизнес, то утаивалась фамилия. Исключением был лишь хозяин «Радиотроники и телекоммуникаций», видимо, большой болтун. Мысль о каком-то единстве всех офисин приходила на ум и при взгляде на медные таблички – все они были одинакового формата, надписи сделаны одинаковым шрифтом и потемнение меди тое было одинаковым, будто их заказывали скопом в одно и то же время.