Контора на улице Монтэра (стр. 11 )

Московские дела закрутили, и разговор с Бернардом Хилем, встреча с женщиной с шрамом на носу, блуждание по коридорам четвертого этажа 25-27 на улице де ля Монтэра – все это уже казалось далеким, вычитанным где-то, а не случившимся в действительности. И сама фигура штурмбанфюрера стала утрачивать для меня интерес и даже реальность.

Но пришло время перелистать записные книжки, и я увидел на одной из страниц запись своей рукой: «Отто Скорцени – телефон в Мадриде: домашн. 261-3853; служебн. 232-0317».

Слова «домашн.» и «служебн.» выглядели так обыденно!

Оберштурмбанфюрер СС снова обрел плоть и кровь.

И еще одна запись помогла этому: слова Маноло о том, что в пасьянсе старых гитлеровцев фигуре Скорцени отводилась одна из самых опасных для мира ролей – нацистского «романтика», сохранившего «верность» идеалам.

Вскоре мне предстояло командировка в Западный Берлин, а оттуда – в Западную Германию.

И я решил позвонить в Гейдельберг.

Заказал отель «Некар» и попросил «мадам Скорцени».

(Хиль сообщил, что «мадам там – под своей фамилией»).

Портье ответил, что супруга герра Скорцени два дня как выехала из Гейдельберга. Куда? Неизвестно. На сколько времени? Тоже неизвестно.

Я уже собирался вешать трубку, как вдруг вежливый портье сказал: «Вам, наверное, следует позвонить в клинику, где лежит ее муж. Она частенько там бывала и, может быть, там знают, куда и на сколько времени она уехала».

И он сообщил мне номер коммутатора.

Я снова заказал Гейдельберг. Ответил женский голос. Я попросил Скорцени.

- Герр Скорцени ушел на рентген, - ответили мне любезно. – Пожалуйста, позвоните через час, он должен вернуться.

Это был явно не коммутатор, иначе откуда бы телефонной барышне знать, куда и на сколько времени ушел Скорцени. Ясно – это был номер прямого телефона в его палате. Отвечала его секретарша или дежурная сестра. Мне повезло. Вероятнее всего, портье в гостинице, не раз записывая номер, по которому жена Скорцени звонила своему мужу из отеля «Некар», запомнил его и сообщил мне, думая, что это коммутатор клиники. А дежурная сестра или секретарша в палате, зная, что прямой номер Скорцени известен лишь тем, кому должен быть известен, даже не подумала спросить – кто говорит.

Через час я снова позвонил по этому номеру. Ответил мужской голос:

- Халлёу.

- Могу ли я говорить с господином Скорцени?

- Да, я слушаю. Кто говорит?

- Я советский писатель. Звоню вам из Москвы. Я был в Мадриде месяц назад.

- Да, да, мне говорил о вас мой друг Бернардо Хиль.

- Он сказал мне, что вы согласились на интервью.

- Нет, это не так.

- Разве?

- Он сказал мне потом, что вы интересуетесь не войной, а тем, что было после.

- Это верно.

Он помолчал немного и сказал:

- После войны ничего не было.

- На этот счет есть разные сведения.

- Я вам скажу честно, я не заинтересован в таком интервью. Кроме того, я болен и меня сейчас усиленно лечат.

Голос его звучал громко и бодро. Он говорил по-английски с грубым немецким акцентом – точно так, как говорят американские актеры-комики, изображая немецких генералов в телевизионных фильмах про войну.

- Если это вопрос самочувствия, то, конечно, моя просьба отпадает.

Я думал, он положит после этого трубку, но он не положил.

- Я совершенно не заинтересован в том, чтобы в вашей стране что бы то ни было писали обо мне, - продолжал он бодро. – В вашей прессе всегда печатают обо мне только враждебные материалы.

- Откровенно говоря, я не вижу, каким образом наша пресса могла бы относиться к вам иначе.

- Но у вас часто пишут обо мне ложь.

- Не думаю, но тем более, может быть, вам будет интересно «восстановить истину».

- Вся правда рассказана в моей последней книге. Там стопроцентная правда, нет ни одного слова лжи. Прочтите ее, и вам все станет ясно.

- Я читал ее. И скажу вам откровенно: у меня есть очень много вопросов, на которые я не нашел ответа там. Ну, а о послевоенном периоде там практически ничего нет.

- Никто не задавал мне никаких вопросов, когда я писал книгу. И писал ее сам. И писал обо всем.

- Но такие вопросы, как вы сами понимаете, есть.

- Англичане написали обо мне две книги: одна написана Чарльзом Поули, а другая Чарльзом Уайтингом. Одна из этих книг была написана два года, другая – 15 лет назад. И оба прислали мне рукописи для утверждения. Они приняли все поправки, которые я внес. Если вы согласны на такой вариант…

- Я не собираюсь писать книгу о вас. Да если бы и написал, вряд ли понес бы свою рукопись вам на утверждение.

- Вот видите. Значит, наше интервью не может состояться, потому что я не гарантирован оттого, что вы исказите мои слова.

- Что касается интервью, то вы имеете возможность полностью его проконтролировать.

- Каким образом?

- Мы запишем нашу беседу на магнитофон, и копия записи останется у вас. Если вы найдете, что вам приписаны слова, вами не сказанные, вы сможете опровергнуть их. Я сообщу своим читателям, что наш разговор был записан на магнитофон и что у вас находится копия записи. Думаю, что это достаточная гарантия для вас.

- Ну что ж, на таких основаниях… Да, но вы же будете мои слова интерпретировать?

- Безусловно. Это мое право.

- Вы будете объяснять мои слова, не приводя их.

- Можете быть уверены, что я приведу ваши ответы на свои вопросы.

- Где гарантия?

- Гарантия в том, что иначе мне нет смысла беседовать с вами. Я могу интерпретировать вас и на расстоянии. Поверьте, у меня достаточно материала для этого, я достаточно много знаю о вас…

- Большинство написанного обо мне ложь, вымысел… Мои враги пытаются…

- Итак, ваше решение?

- Ну что ж, я думаю, что об этом можно подумать… Но в настоящий момент я чувствую себя неважно и в любом случае не могу согласиться на такое интервью сейчас.

- Дело терпит.

- Но если вы окажетесь где-нибудь неподалеку от Гейдельберга недели через две-три, то я надеюсь к тому времени быть в порядке. Позвоните мне, и мы все организуем…

Через три недели я, как и планировалось, оказался по делам в Западном Берлине. Помня уговор, позвонил Скорцени.

- Я не знаю, - ответил он. – Самочувствие мое гораздо лучше, но я не могу сказать точно. Если будете в Гейдельберге – позвоните.

Еще через несколько дней я был во Франкфурте. Поезд до Гейдельберга идет всего час. Решил съездить.

На вокзале во Франкфурте купил свежие газеты. Скандал с ЦРУ продолжал разрастаться. Печатались выдержки из доклада комиссии Рокфеллера. Рассказывалось, как ЦРУ готовило убийство Фиделя Кастро, используя для этого кубинских контрреволюционных эмигрантов. Я представил себе, как, сидя в пижаме на кровати в палате, Скорцени лихорадочно шныряет своими глазами навыкат по строчкам – не появилась ли его фамилия? Ему было чего опасаться. Ведь есть данные, что он консультировал ЦРУ при подготовке покушения на Фиделя, Рауля и Че в самом начале 60-х годов.

Поезд бесшумно подкатил к платформе, на которой было написано «Дармштадт». Здесь после войны находился денацификационный лагерь. Здесь оберштурмбанфюрер пересел из «Кадиллака» начальника лагеря в поезд и начал свою вторую – послевоенную – жизнь, в которой, как он говорит, «ничего не было».

Нет, он не даст интервью сейчас. Ни за что не даст. Каждую минуту он боится, что окажется пойманным. И хозяева из ЦРУ не разрешат.

…В старинном, уцелевшем во время войны Гейдельберге улицы бурлили – шла демонстрация студентов против очередного повышения цен. Полицейские с резиновыми свиными рыльцами вместо лиц взрывали в толпе гранаты со слезоточивым газом.

- Фашисты! – кричали студенты. – «Хайль Гитлер!» Фашисты!

В кинотеатре неподалеку от центра шел документальный фильм «Моя борьба» по книге Адольфа Гитлера.

Я позвонил оберштурмбанфюреру.

Мои ожидания оправдались.

- Запретил врач, - сказал он. Я выйду из больницы через две, максимум через три недели – вот тогда мы организуем это.

- Я хотел спросить вас, - сказал я, - опротестовывали ли вы какие-нибудь интервью, которые давали в последние годы различным испанским газетам?

- Испанским? Нет, никогда. Испанские журналисты всегда очень корректно вели себя со мной.

- Значит, напечатанные там ваши ответы на их вопросы можно считать точными?

- Ну, за исключением каких-то, может быть, нескольких незначительных недопониманий, в целом эти интервью точны и верны…

Что же, этого мне было более чем достаточно. Значит, рассказ о «побеге» из Дармштадта – правда. Вряд ли он сделал бы больше в очном интервью с советским журналистом.

Этот разговор состоялся 20 июня 1975 года.

Я возвращался в Москву 22 июня. Было воскресенье. Как и тогда…

Из иллюминатора самолета я смотрел вниз, будто можно было отсюда увидеть нашу границу и камни Брестской крепости…

Через несколько недель из Мадрида пришла весть – Скорцени умер.

На нашем телевидении мне показали кинопленку, полученную из Мадрида, - «Похороны оберштурмбанфюрера СС Отто Скорцени».

Возле гроба я увидел его жену Ильзу, домоправительницу со шрамом на носу, сеньора Бернардо Хиля, даже того швейцара из Пассахе де комерсио и еще многих людей, мне незнакомых. Некоторые пришли при всех гитлеровских регалиях.

После кремации все они сгрудились у выхода из крематория и вытянули руки в гитлеровском приветствии. И старики и молодые.

Стояла «контора Скорцени», точнее, крохотная часть ее – далеко не самая опасная, потому что людей, открыто носящих гитлеровские регалии и поднимающие руки в гитлеровском салюте, легко заметить.

Опаснее – другие, которые тоже входят в «контору», но скрыто, тайно. Их больше. У них серьезнейшие покровители – и в Западной Европе, и за океаном.

Смерть Скорцени ничего в делах этой конторы не изменила. Даже если она переехала с улицы Монтэра в какое-нибудь другое место.

«Примерные» граждане

В городке Минеола на Лонг-Айленде, в двух десятках миль от центра Нью-Йорка, проживает пожилой человек по имени Болеславс Майковскис. Человек этот аккуратно посещает по воскресеньям церковь, и еще соседи видят его иногда в садике возле дома: он ухаживает за цветами. 35 лет назад этот любитель цветов был энергичным, физически очень здоровым молодым человеком, которого еще хорошо помнят многие в Латвии. С 1941 по 1943 год он служил там в нацистской полиции, выслеживал советских патриотов, принимал участие в казни сотен советских людей, в том числе и детей. В 1965 году Майковскис был заочно приговорен в нашей стране к смертной казни за преступления, совершенные им во время гитлеровской оккупации. Однако американские власти отказались выдать преступника.