Контора на улице Монтэра (стр. 1 )

Контора на улице Монтэра

Впервые я побывал в Испании весной 1975 года. Приехал туда всего на несколько дней после трехнедельной командировки в Португалию.

Португалия тогда отмечала первый год свержения фашистского режима, положение в стране было сложным. И левые и правые посматривали на своего большого и сильного соседа – Испанию. Первые с опаской, вторые – с надеждой. В Испании тогда еще был жив и находился у власти диктатор Франко. А Франко и фашизм – понятия идентичные…

23 марта 1975 года в Португалии были прерваны обычные телевизионные передачи, и телезрители стали свидетелями внеочередной пресс-конференции представителей военного командования города Порту, которые сообщили, что ими раскрыто существование ЭЛП – «армии освобождения Португалии» - секретной контрреволюционной террористической организации, ставившей своей целью удушение португальской революции и возвращение в страну фашизма. Центр организации находился в одном из пограничных с Португалией районов Испании. Среди легальных учреждений, служивших «крышей для ЭЛП, назывались испанская фирма «Текномотор», находящаяся в Мадриде на улице Флеминга, 51.

Несколько иностранных журналистов, аккредитованных в Мадриде, отправились к владельцам «Текномотор». Те, естественно, отрицали свои связи с ЭЛП. Но журналисты выяснили, что среди служащих «Текномотор» имеется некто Уго Франклин, упоминавшийся военным командованием Порту в качестве одного из активных деятелей «армии освобождения Португалии» (он называл себя инженером из Гватемалы и имел кличку «Кастор»). Вскоре французская газета «Либерасьон» сообщила, что ее репортерам удалось установить: среди «финансовых» контрагентов фирмы «Текномотор» числился мадридский «коммерсант» по имени Отто Скорцени.

Это не было сногсшибательным открытием, так как идейное и даже фразеологическое сходство секретного «манифеста» ЭЛП с некоторыми местами из гитлеровской «Майн кампф» бросалось в глаза. «Наша цель – установление в Португалии нового порядка, - говорилось в «манифесте». - …Мы должны самоутвердиться, как просвещенная и независимая нация… Необходимо, чтобы португальский народ вновь осознал, что он является подлинной опорой нации, основным выразителем и исполнителем ее исторического призвания… В самое ближайшее время характер и размах оперативной деятельности ЭЛП будет расширен с целью абсолютного и радикального разгрома марксистских врагов, которые уродуют и подавляют португальскую нацию…» И так далее в том же духе.

Манифест ЭЛП во многом также совпадал с подобного рода документами ОАС – тайной военной организации, боровшейся против независимого Алжира и находившийся под влиянием гитлеровских нацистов (например, французский «иностранный легион», детище ОАС, состоял на 80 процентов из бывших эсэсовцев), среди которых активно действовал и Отто Скорцени – бывший гитлеровский диверсант.

Впервые имя Скорцени появилось в моих блокнотах во время моей первой поездки в Чили еще при Альенде. Мне рассказывали, что Скорцени не раз бывал в Чили, в колонии «Дигнидад». (В Чили уже несколько десятилетий существует закон о 15-летней давности преступления. Поэтому с 1960 года – через 15 лет после разгрома гитлеровской Германии – в Чили из разных стран устремились недобитые гитлеровские преступники. Они обосновали там «сельскохозяйственную» колонию «Дигнидад» совершенно автономную территорию на границе с Аргентиной. Гитлеровцы жили и живут там в полной безопасности, по своим законам, со своим транспортом, своей авиацией, своим самоуправлением. Чилийцы с первого дня создания колонии не имели права входа на ее территорию. Даже государственную границу на этом участке чилийцы не охраняют. Колония эта – один из мировых координационных центров неонацизма. Хунта Пиночета поддерживает с ней самую непосредственную связь). Затем имя Скорцени было записано в моих блокнотах в связи с розысками в Перу старого гитлеровца Фредерико Швенда, занимавшегося в третьем рейхе выпуском фальшивых денег – фунтов стерлингов и долларов для экономической диверсии против стран антигитлеровской коалиции. Еще позже – в Боливии, в связи с попыткой установить, чем занимался в Ла-Пасе бывший начальник гестапо французского города Лиона Барбье, ответственный за убийство тысяч французских патриотов. И, наконец, снова в Чили, во время поисков создателя душегубок, нациста Вальтера Рауфа, и попытки проникнуть на территорию колонии «Дигнидад». Почти всегда мне приходилось слышать от кого-нибудь в какой-либо связи имя Отто Скорцени, гитлеровского бандита, диверсанта и шпиона, оберштурмбанфюрера СС.

Каждый раз, приезжая из командировки привозишь телефоны новых знакомых, записанных второпях со слов или переписанные аккуратнее с визитных карточек. Каких только имен тут нет! Иным поражаешься сам: как могли попасть в твою записную книжку имя и домашний телефон этого человека?!

Из командировки в Испанию среди других я привез номера телефонов, против которых стоит имя: Отто Скорцени.

Если бы в 1945 году мне, пятнадцатилетнему школьнику, кто-нибудь сказал, что в моей записной книжке через тот миг, который промелькнул в жизни, к сожалению, вместе с тремя десятилетиями, будет значиться телефон Отто Скорцени – «домашний» и «служебный», я счел бы это шуткой…

22июня 1941 года к шести часам вечера нас повели в кино. По воскресеньям в пионерском лагере всегда показывали кинокартины. Мы шли веселые, возбужденные, потому что во-первых, кино, а во-вторых, было обещано, что перед началом картины нам все объяснят про войну. Мы уже слышали, что, кажется, на нас напали фашисты, но толком ничего не знали. Одни говорили, что наши уже взяли Варшаву, другие утверждали, что Варшаву немцы еще держат. И вот в шесть часов вечера старший пионервожатый Саша объявил о войне, так сказать, официально. Коротко он пересказал речь Молотова и закончил словами, что враг будет разбит и победа будет за нами. Мы повскакали с мест, закричали «ура» и начали бросать вверх испанские шапочки с кисточками, которых тогда носили пионеры. Мы очень обрадовались войне: танки, кавалерия, бей фашистов! Саша не разделял наших восторгов. Он стоял спокойный и молчаливый. Однако никому не сказал ни слова. Хотя никогда раньше он не потерпел бы такого шума в зале. Крики наконец смолкли, все снова уселись на места. И тут я вдруг услышал неподалеку от себя всхлипывания. Плакала маленькая смуглая черноволосая девочка, которая сидела на самом последнем ряду. А рядом с ней другая – тоже смуглая и черноволосая, только постарше, успокаивала ее, но и сама тоже плакала.

Эти две девочки были испанками.

Они уже знали, что такое фашизм и что такое война.

Много страниц написано людьми, знавшими Испанию времен Гражданской войны и побывавшими там через десять, двадцать и тридцать лет после нее. Уже не раз ты читал, что чувствовали те, кто уйдя с горем тогда из Испании, увидели ее снова, теперь. Видел фильмы, сделанные людьми, воевавшими там, а потом приехавшими в современную Испанию. И рассказывали тебе об этом не раз. И Роман Кармен, и Морис Ивес, и Джо Норт, и Хемингуэй, и другие…

Почему же волнуется журналист, подлетая к Мадриду? Как будто лично он воевал тогда здесь, а не носил лишь испанскую шапочку, живя мальчишкой в далеком и благополучном до поры до времени Пятигорске. И как будто именно он первым среди тех, кто воевал тогда, летит в Испанию 1975 года открывать – какая она теперь.

То время – время гражданской войны в Испании так врезалось в память, в сердце, что считаешь его своим временем. И даже иногда кажется, что действительно сам тоже воевал в Испании. Настолько то мальчишеские вспоминания закрепились и зримо оформились «Испанским дневником» Михаила Кольцова (книга – в чемодане), «Колокол» Хемингуэя, фильмами Кармена, публицистикой Эренбурга, рассказами, которые слышал от генерала Батова, от генерала Захарова, и стихами Симонова.

(Всегда казалось и теперь кажется, что был там Симонов в те времена, хотя знаю – не был. Но по логике своего творчества, своей жизни и отношения к ней – все-таки был).

И вот сидишь у иллюминатора самолета, волнуешься, глядишь, глядишь вниз на городки, похожие на кучки камней, скатившихся с гор…

Давно уже нет той Испании. Испания другая, в ней все иначе, у ее народа иные проблемы. Но бродя по улицам великого города, я не могу отделаться от мысли, что я в том, старом Мадриде 36-го и 39-го годов, где авенида Хосе Антонио еще называется Гран Виа, где на улице Серрано находится здание Центрального комитета коммунистической партии (только что был на этой улице, сидел со знакомыми журналистами в кафе «Рома», где собираются попить кофе и посудачить мадридские газетчики и столичные фашисты), а в угловом номере шикарной гостиницы «Палас», коридоры которой заставлены госпитальными койками, Хемингуэй пишет свою «Пятую колонну».

Я уже дважды был в «Паласе». Бродил по вестибюлю, устланными дорогими коврами, по коридорам, сидел, делая вид, что читаю газету, в холлах…

Жалко, нет времени: сроки командировки на этот раз сжаты до предела – а то обошел бы все места, которые – вот уже столько лет! – на самых святых полочках памяти.

Как же долго тянется время! Как долог оказался режим, навязанный народу в 1939 году!

Впрочем, в 1975 году не было в газетах ни одной статьи, очерка, заметки об Испании, в которых не было бы слов: «Испания – накануне перемен». Вот-вот в Испании должно было что-то произойти. На этом сходились все – даже «неисправимые из бункера».

Одни связывали надвигающиеся перемены с неминуемой скорой кончиной каудильо (ему в 1975-м было больше 80 лет). Другие считали, что Франко заставят отойти от власти до его смерти (не без намека в пример приводили диктатора Салазара, который последние годы жизни впал в полный маразм и был лишен реальной власти, хотя вокруг него делали вид, что все остается по-прежнему). Третьи связывали предстоящие изменения просто с крайней необходимостью изменений.

С первым и весьма веским свидетельством того, что Испания действительно находилась тогда на пороге перемен, я столкнулся в первый же день после приезда в Мадрид, как не странно, именно в отеле «Палас». Закончив очередной ностальгический его обход, я сидел в огромном холле под стеклянным куполообразным потолком, пил кофе и читал свежие газеты. На соседних креслах расположилась чета американцев – двое пожилых высоких людей. Он был седовлас, с коричневым от загара лицом. Она была молодящаяся пожилая леди в шляпе ошеломляющихся размеров и с лицом, коричневым от темного грима. Возле него стоял темный дорожный «Симонайс», а возле нее – туалетная сумка.