Жизнь и смерть летчика Снежкова (стр. 13 )

Вместе с тем определение, принятое Специальной Коллегией Верховного Суда РСФСР от 10 января 1938 г. и отменившее приговор отделения Дальневосточного краевого суда по Севостлагу и Дальстрою от 17 ноября 1937 г. по делу (направив его «на новое рассмотрение со стадии предварительного следствия»), было получено не только самим осужденным (в виде телеграфного извещения из Москвы), но и, естественно, также судившей его инстанцией. Однако эта инстанция не поторопилась что-либо сразу же предпринимать. Она была донельзя перегружена такими же делами, как дело , но он сам почти за два месяца, прошедших после ареста, осуждения и нахождения на подлагпункте КОС, очень много передумал.
 Под влиянием сложившейся в то время в Дальстрое обстановки, связанной с якобы «вскрытой на Колыме антисоветской, шпионской, террористическо-повстанческой, вредительской организацией», с развязанной в связи с этим газетной истерией по выявлению «врагов народа» и хождением самых невероятных слухов об их деятельности, мысли ни в чем не повинного человека, незаслуженно оказавшегося в заключении, принимали все более черный оборот.
 Осмысливая все происшедшее с ним, твердо уверился в том, что его осуждение не являлось случайностью, а было предопределено злонамеренными действиями начальника Особого сектора Дальстроя и начальника авиаотряда Дальстроя . Последнему способствовало то, что о них на Колыме теперь в открытую говорилось и писалось как о самых активных участниках «антисоветской, шпионской, террористическо-повстанческой, вредительской организации». Доведенный до отчаяния, безоговорочно принял это за чистую монету, тем более что у него и ранее были столкновения с и . Серьезно не воспринимая их как специалистов летного дела и даже как находящихся на своем месте хозяйственных руководителей, он тем не менее, как и они, находился под мощным прессом тогдашней сталинской пропаганды, которая могла убедить в своей правоте большинство населения многомиллионной страны. Поэтому , который никогда бы не поверил в себя как во врага народа, довольно-таки легко (и это подтверждало весь ход его мыслей) поверил в то, что и являются таковыми. При этом нет никаких сомнений, что при таких же обстоятельствах они бы безоговорочно поверили в то же самое по отношению к .
 «В истории не было ничего подобного, – отмечает известный российский ученый в работе «Россия. Критика исторического опыта». – Знакомство с массовыми социальными процессами на этом этапе истории ломает представление о мотивах людей, даже с точки зрения элементарного самосохранения и здравого смысла. Напрашивается мысль о каком-то массовом безумии… Загадка заключается в том, что массовая гибель людей, по здравой логике, должна была вызвать столь же массовое негативное отношение к власти… Между тем, именно в этот период единство народа и власти достигло высшей точки… Количество жертв было столь велико, что невозможно отказаться от предположения, что они сами были соучастниками этого истребления. Именно в этой всеобщей причастности наиболее ярко открывается загадочность, абсурдность этой исторической реальности… Террор проводила и поддерживала вся страна. Это было невиданное в истории самоистребление».
 Самоистребление, как мы понимаем, происходило в конце 1930-х гг. и на Колыме. Однако вместе со своими современниками был далек от такого понимания. Он, как и другие, не мог об этом просто подумать, но, «окрыленный» отменой своего предыдущего приговора, уже на четвертый день после получения известия об этом, 18 января 1938 г. пишет развернутое заявление на имя прокурора Севвостлага и Дальстроя , который заступил в данную должность после ареста предыдущего прокурора , также причисленного к участникам «вскрытой на Колыме антисоветской, шпионской, террористическо-повстанческой, вредительской организации».
 Данное заявление производит гнетущее, тягостное впечатление, но, следуя действительному ходу событий и ужасу сложившейся ситуации, мы не можем оставить его без внимания (тем более что дочь ознакомилась с ним еще в начале 1990-х гг.) и приведем с некоторыми сокращениями. В нем Николай Сергеевич, как ему казалось, излагал истинную правду, но пошел, сам того не ведая, не просто по шаткому, а практически по гибельному пути, вступив, вопреки разуму, на путь личных амбиций, эмоций и, как следствие, беспочвенных штампованных обвинений в адрес бывшего руководства Дальстроя, абсурдность которых, к глубокому сожалению, была доказана только позднее.
 Итак, писал:
 «Прибыв на Колыму в августе 1935 г. по договору для работы в качестве летчика, распоряжением дирекции я был назначен командиром авиаотряда. В этот период авиаотряд, существовавший в системе треста уже с декабря 1934 г., представлял собой организационно не оформленную подсобную единицу, лишенную в своем положении стимулов развития и укрепления.
 Будучи приданным к Управлению автотранспорта, из-за загруженности последнего своими ответственными заданиями и преодолением своих неполадок, авиаотряд, лишенный самостоятельности, в то же время фактически был предоставлен стихийному существованию… Именно в этой обстановке, приложив немало усилий, но стремясь практическим путем показать реальность самолета на Колыме с группой наиболее активных работников отряда, я провел отнюдь не с плохими показателями зимнюю навигацию сезона 1935/36 г.
 Как бы в ответ в итоги зимней навигации 1935/36 г., в июне 1936 г., а также месяц спустя после награждения меня золотыми часами за выполнение ответственного задания, от которого отказались остальные летчики отряда, со стороны дирекции неожиданно последовало решение о передаче авиаотряда из Управления автотранспорта в Особый сектор Дальстроя под непосредственное ведение Калныня. Тем же приказом по ДС одновременно командиром отряда назначался Старевич.
 Невольное внимание привлекал тот факт, что в приказе ни единым словом не упоминалось о снятии, освобождении или отстранении меня… Однако сам факт замены меня Старевичем, т. е. лицом, не сведущим в вопросах авиатехники, лично меня глубоко заинтересовал.
 Безо всякого с моей стороны повода от Калныня вскоре я был удостоен разъяснения о том, что будто бы дирекция весьма довольна мною и всю проделанную авиаотрядом работу относит исключительно за счет моего личного энтузиазма, но вместе с тем находит более целесообразным иметь во главе отряда партийного командира, чем якобы и вызвано назначение Старевича… Далее Калнынь намекал на предстоящее награждение меня дирекцией и т. д.
 …Путем личной проверки вслед за этим разговором мне удалось установить, что Старевич недавно был только что изгнан из автотранспорта с отправкой на «материк» за развал дел автобазы в Атке, где он занимал должность технорука, но содействием Калныня все же был отправлен в Магадан при НТБ (научно-техническое бюро – А. К.) дирекции, а затем тем же путем выдвинут на должность командира авиаотряда… Основными методами работы Старевича являлись очковтирательство и аферизм…
 Персонально Старевичу наряду с повышенным основным окладом была установлена незаконная выплата процентного вознаграждения с километрового налета летчиков отряда, тогда как всему летному и техническому из месяца в месяц урезывались узаконенные положения. Все, кто не подхалимствовал перед Калнынем и Старевичем, попадали в разряд «малонадежных» и аттестовывались с заведомо отрицательной стороны. Особенно подрывался авторитет старых, опытных работников. Парторганизация, возглавляемая тем же Старевичем в отряде, своего лица назначения не имела. Помимо всего, ряд документальных данных подтверждал тот факт, что Старевич, используя свое служебное положение, не останавливался перед присвоением казенного имущества и рядом других, граничащих с преступлением поступков.
 Все эти данные, последовательно представляемые в свое время Калныню, а также в политчасть ДС, редактору газеты «Советская Колыма» Апину и, наконец, в отдел НКВД, бесследно исчезали. При всех ограниченных возможностях собранный мной материал, хотя и информационного характера, все же достаточно наглядно показывал, что на Колыме работает тесное кольцо сплоченных между собою и явно не советских людей… До некоторой степени ложилась тень и на самого Берзина, но прямых доводов лично я в то время еще не имел.
 Располагая такими мотивами, я не без основания не решался передать весь собранный материал своих наблюдений и выводов кому бы то ни было в местных условиях и изыскивал возможности отправки его на «материк». Между тем в сентябре 1937 года представился более благоприятный случай. Весь указанный материал в неизменном виде мною был передан группе работников НКВД, прибывшей на Колыму со спецзаданием…
 В то же время Калнынь и Старевич объединенно старались всячески травить меня, чувствуя во мне опасного для них человека, который упорно не считался с их авторитетом и могуществом, резко критикуя явно вредные для дела все их решения…
 Ввиду предстоящего окончания своего договора и нуждаясь более чем кто-либо в отдыхе, тем более что санаторным восстановлением своих сил за все 20 лет непрерывной работы в авиации я пользовался только один раз, да и то в 1926 г., в сентябре прошлого года, путем подачи заявления директору, я получил согласие на очередной отпуск с выездом на «материк» и последующим увольнением из системы ДС.
 При расчете Калнынь за своей личной подписью выдал мне хорошую производственную характеристику, при которой мне комиссией при Санитарном управлении ДС был назначен курорт… Препятствий к моему выезду ни со стороны НКВД, ни со стороны погранохраны не имелось, что подтверждалось документальным фактом выдачи мне и членам моей семьи билетов на очередной рейс п/х «Кулу». В день посадки, за 20 минут до отъезда в порт, меня предупредили о задержке моего выезда.
 Выяснить нигде причины, обращаясь даже к Берзину, я не смог. И, как это ни странно, узнал о фактических причинах от своей домработницы из з/к, которая случайно оказалась свидетельницей разговора двух работников прокуратуры или суда, которые в домашней обстановке вели беседу о том, что я буду арестован и осужден.
 Обратившись к прокурору Саулепу, я убедился в правильности сведений. Оказалось, что якобы не закончено расследование причины моей аварии на самолете Ш-2 «Х-96», происшедшей 29 августа в б/х Нагаево. Комиссия, производившая расследование, ничего преступного не нашла и прямым виновником меня не считала. Дело уже было закончено, почему Калнынь и выдал мне указанную справку. Подозревая во всем все же против меня лично Калныня, я пытался разъяснить всю обстановку Саулепу, но последний явно дал понять, что разговаривать со мной не намерен.
 Следствие протекало всего 9 дней, наглядно показало мне, что все это дело рук Калныня и производящий следствие сотрудник УНКВД Кричевский и выступивший против меня инженер Лимонов действуют в интересах того же Калныня и по его указанию. Заведомая договоренность была и с Саулепом, который, вопреки революционной справедливости, нашел возможным санкционировать обвинение, явно не обоснованное…
 Как оказалось, в обвинении мне предъявлялась не одна авария, а поголовно все за два года. В обвинительный материал Калнынь, в противовес данной им же хорошей характеристике о моей работе, приобщил явно склочный материал изгнанного в свое время за склоку работника авиаотряда Баусова. Вместе с этим и со своей стороны Калнынь аттестовал на этот раз меня как «не советского человека», проявив себя этим как явно вражеский двурушник…
 Суд, несмотря на удовлетворение моего ходатайства о назначении из числа летчиков эксперта, а также о затребовании и приобщении к делу ряда документов, находящихся в делах Особого сектора ДС, ничего этого фактически не выполнил. Никакого разбирательства на суде не производилось. Чисто формально опрашивались свидетели без вопросов к ним со стороны суда. Свидетелям с моей стороны даже не давалось высказаться… Вынося приговор о десятилетнем моем сроке и трех годах поражения в правах, суд одновременно изменил мне и меру пресечения…
 Добившись моего ареста и осуждения, видимо, Калнынь все же не чувствовал себя вне опасности. Несмотря на то, что приговор не вступил в силу, меня водворяют в лагерь, а затем срочно направляют в глубинный пункт тайги. И все это объясняется ничем иным, как ожиданием прибытия на Колыму нового руководства, которого Калнынь с полным основанием опасался, поэтому старался и меня загнать подальше. Это было последним из его мероприятий. Далее следовало достойное разоблачение всей их своры…
 В настоящий момент, находясь в положении заключенного, 14 января… я получил телеграфное извещение из Москвы о том, что Верховный суд, рассмотрев мою кассационную жалобу, приговор краевого отделения суда отменил с новым разбором дела, обязательным участием на суде эксперта, а также с указанием о пересмотре меры пресечения.
 Очевидно, определение Верхсуда в ближайшие дни будет передано и в отдел краевого суда в Магадан, в чем обращаюсь к вам за содействием и прошу о пересмотре меры пресечения, приняв во внимание, что я советский летчик, имеющий стаж 21-го года непрерывной летной службы, налет свыше полумиллиона километров, состою на государственной пенсии за выслугу лет, имею семью и двоих малых ребят, что говорит за то, что избранная в отношении меня мера пресечения не является вызываемой необходимостью. Одновременно прошу обратить внимание и на все мотивы моего незаслуженного обвинения, которое искусственно создано происками зарвавшихся и предугадавших свое разоблачение врагов народа.
 В настоящий момент я нахожусь при п/ лагпункте Колымской опытной сельхозстанции (КОC).
 Обвиняемый по ст. 59 3 п. «г» летчик Снежков.
 18 января 1938 г.
 У. Таскан».