Жизнь и смерть летчика Снежкова (стр. 7 )

Премирование импортным ружьем, произведенное приказом № 000 по Дальстрою от 5 ноября 1936 г., казалось, говорило о многом. Во всяком случае, оно должно было свидетельствовать о том, что он входил в число лучших летчиков авиаотряда ДС, поэтому и отмечался руководством. Награды и премии тогда давались не очень уж часто, и быть отмеченным к какой-либо пролетарской годовщине считалось довольно почетным. На самом же деле не все обстояло так просто.
 По всей видимости, у и его товарищей по авиаотряду Дальстроя к концу 1936 г. появились их коллеги-недоброжелатели. Они сигнализировали в «компетентный орган» того времени – НКВД по ДС о том, чтобы там внимательнее присмотрелись к Николаю Сергеевичу и к другим летчикам, у которых, как и у него, случались будто бы нарушения летной дисциплины и инструкций. При этом недоброжелателям явно хотелось, чтобы к и ко всем якобы «провинившимся» были приняты более строгие меры. Однако, проявляя такую «бдительность», они скатывались на явную клевету, которая, правда, не достигала еще своей цели. Документы, свидетельствующие об этом, выявлены в личном деле .
 В числе их – постановление о прекращении следственного дела от 8 января 1937 г., подписанное одним из сотрудников транспортного отдела УНКВД по ДС. В нем говорится, что, рассмотрев «следдело № 000 по обвинению бывшего командира авиаотряда летчика Снежкова, летчика того же авиаотряда Тарасова, инженера авиаотряда Линдемана в преступлениях, предусмотренных ст. 111 УК РСФСР» (халатное отношение – А. К.), он нашел:
 « в марте месяце 1936 г., нарушая действующее положение ГВФ, вылетел в рейс Хабаровск – Нагаево на самолете АНТ-7 № Х-75 с частично не устраненными дефектами приборов (неопробованная радиоустановка в воздухе, наличие девиации компасов). Результатом явилось отсутствие двухсторонней связи самолета с землей, и при вынужденной посадке в бухте Федота летчик Тарасов не имел возможности сообщить Нагаевскому аэропорту свое местонахождение.
 , в бытность свою командиром авиаотряда ДС, халатно относился к своим обязанностям, за что командованием треста ДС с должности командира отряда был снят. 22 января 1936 г. на самолете Х-45 вылетел с просроченной метеосводкой, в результате чего сделал вынужденную посадку.
 , являясь инженером авиаотряда ДС, допустил вылет самолета АНТ № Х-75 из Хабаровска в Нагаево с неопробованной в воздухе радиоустановкой.
 На основании вышеизложенного, действия летчиков Тарасова, Снежкова и инженера Линдемана являются нарушением летной дисциплины.
 Учитывая организационный период освоения аэролинии в условиях работы треста ДС,
 ПОСТАНОВИЛ:
 Дело № 000 по обвинению летчиков Тарасова, Снежкова, инженера Линдемана в преступлении, предусмотренном ст. 111 УК РСФСР, дальнейшим следственным производством прекратить».
 Насколько мы уже знаем из ранее приведенных фактов, авария самолета Х-45 произошла не из-за того, что будто бы «вылетел с просроченной метеосводкой, в результате чего сделал вынужденную посадку», и никто не снимал его с должности начальника авиаотряда Дальстроя за халатное отношение к своим обязанностям. Но вот эти нелепости прозвучали в расследовании, проведенном транспортным отделом УНКВД по ДС, и, надо думать, что тот, кто обращался сюда, надеялся на принятие более суровых мер по отношению к Николаю Сергеевичу, а также к и .
 Доносчик или доносчики на этот раз просчитались. По всем данным, так называемое дело № 000 явилось для «первым звонком», говорящим о том, что с наступлением 1937 г. стали происходить более значимые изменения в окружающей обстановке Дальстроя, чем изменение отношения к Николаю Сергеевичу, в самой атмосфере, которая царила в авиаотряде ДС. Можно предположить, что он тогда впервые о многом задумался.
 Вместе с тем, все еще было не так плохо. Например, в сохранившемся распоряжении № 49 по особому сектору ДС от 15 февраля 1937 г., подписанном , указывалось:
 «За самостоятельное проведение без инструктора испытания в воздухе самолета МБР-2 и самостоятельный на нем вылет, а также за испытание в воздухе после капитального ремонта самолета Х-39 и выпуск на нем пилота тов. Гожева, летчику тов. Снежкову объявлена благодарность. Основание: устный доклад командира авиаотряда».
 Последним, как известно, в то время являлся . Что же касается летчика Аркадия Аркадьевича Гожева, то он был зачислен в авиаотряд Дальстроя в середине июля 1936 г. Веселый, общительный, острый на шутку парень очень быстро завоевал расположение своих новых товарищей. Из рассказов узнали, что он родился в июне 1911 г. в старинном русском городе Смоленске. Когда во время крушения поезда погиб его отец-машинист, то на руках матери осталось семеро детей. Вместе с двумя братьями и четырьмя сестрами Аркадий ходил наниматься к чужим людям, зарабатывал на жизнь и пропитание.
 Четырнадцатилетним мальчишкой поступил в ФЗУ и после его окончания работал слесарем в Тамбове. Семнадцатилетним юношей перешел помощником машиниста на Ленинградскую железную дорогу, а спустя три года записался в летную школу. С 1932 г. уже работал инструктором Ленинградского аэроклуба, а через два года – старшим летчиком Акционерного Камчатского общества (АКО). С 14 июля 1936 г. он – летчик авиаотряда Дальстроя.
 В течение 1936 г. налетал в небе Колымы 46 часов. Тогда он летал на самолете Ш-2 № Х-91, а затем освоил полеты на самолетах С-1, У-2, П-5, Мп-1 и М-17. Выполняя различные задания, часто перевозил геологов, геодезистов, дорожников, доставлял больных и медикаменты. «За зиму 1936/37 года, – отмечая успехи , писал , – он по налету часов занял первое место среди летчиков». И все же умение молодого летчика не достигало того уровня мастерства, а тем более опыта, которым обладал . Поэтому-то он и обучал и получил за это благодарность .
 В этот период жена Марта Вильгельмовна уже работала в типографии редакции газеты «Советская Колыма», а их старшая дочь Инна ходила в магаданскую школу, которая в апреле 1937 г. переехала в большое многоэтажное каменное здание по тогдашней улице Берзина (ныне – ул. Карла Маркса).
  в одном из писем рассказывает: «Сейчас, когда мне уже много лет, я живу в воспоминаниях о прошлом. Осмысливая все, я пришла к выводу, что самые значительные вехи моей жизни – это годы Великой Отечественной войны и, несмотря на то, что я была подростком, – Магадан. Трагедия отца привязала меня к нему на всю жизнь. Но не только это.
 Я вспоминаю нашу жизнь в Магадане, свое времяпровождение. Знали ли родители, что творится в лагере? В городе (Магадан официально получил этот статус 14 июля 1939 г., но назывался так уже с лета 1935 г. – А. К.) шла нормальная жизнь. Ходили в гости, был клуб, а мы, ребята, пристраивались к колоннам лагерников и шли в кино с ними. Был театр, парк культуры, стадион. В парке летом гуляли веселые люди. А это вижу, как сейчас: маленький зверинец. С классом я ездила в совхоз (имеется в виду совхоз «Дукча» – А. К.) убирать турнепс, ходила в краеведческий музей. Помню шикарную елку в клубе, тогда вдруг загорелся Дед Мороз, была паника... Первый раз я встала на лыжи и ходила вдоль дороги в Нагаево. Дома было тепло и уютно. Помню, как отец ставил елку, сделанную из веток стланика. Он из магазина принес коробку елочных игрушек. Брат был тогда маленький, а я довольно вольной была. Помню, что с подругами ходила далеко от дома. В подготовительный класс я еще ходила в старую деревянную школу. Помню, что было землетрясение, и школа дрожала, трещала. Потом до отбоя целую ночь спать не ложились, сидели в пальто. В первый класс я пошла в новую школу…
 Конечно, помню как тревожилась мама, когда отец долго не возвращался из полета, особенно когда сидели они в забвении после спасения зимовщиков от укуса бешеной собаки. Тогда мы все небо проглядели, не летит ли наш отец. Люди жили нормальной жизнью, влюблялись. Помню, летчик Гожев все просил меня вызвать девушку из общежития техникума. Ему самому это почему-то было нельзя. Помню, как дружно жильцы нашего дома, взрослые и дети, сажали около дома лиственницы.
 Много чего хорошего осталось в памяти о Магадане. Зимой отец иногда на предоставленной ему лошади в санях возил нас на прогулку. Летом многие в выходные дни ходили за сопку, где была больница. Рядом протекала речка, было тепло, росло много шишек. Как-то всех возили на грузовых машинах, в кузове, на пикник куда-то по трассе. Было и многое другое. Об этом у меня остались только самые светлые воспоминания. Не укладывается в голове, как могло существовать рядом с нормальной жизнью все то ужасное, о чем я узнаю только в последнее время».
 В своих размышлениях Инна Николаевна Снежкова далеко не одинока. Многие из живших в 1930-е годы юных колымчан до сих пор задают подобные вопросы. Ответ здесь может быть только один, и он говорит о том, что «все то ужасное», о чем узнает «только в последнее время», никогда не лежало на поверхности. , как и ее сверстники, а также и люди постарше, просто не видели того, что могло бы открыть для них ту негативную сторону лагерной жизни, о которой мы теперь (и во многом благодаря подлинным документам, а не слухам или байкам) узнаем все больше и больше и сами не перестаем удивляться.
 Естественно, что всего «ужасного» не мог видеть и . Все лето 1937 г. он выполнял ответственное задание руководства Дальстроя и его авиаотряда. «Вслед за пилотом Клубникиным, совершившим 15 августа беспосадочный перелет Зырянка – Нагаево, – писала газета «Советская Колыма» в одном из своих номеров, – 1 августа в 12 час. 40 мин. в Нагаевской бухте снизилась тяжелая машина летчика Н. Снежкова, также прилетевшего из Зырянки без посадок в пути. В составе экипажа «летающей лодки» Х-97, кроме командира, были бортмеханик Александров, авиатехник Зубарев. Из Зырянки Снежков вылетел в 7 час. 10 мин. утра. Первые часы полета он вел самолет на высоте 1800-2000 метров. До Усть-Утиной видимость была хорошей. На перевалах из-за восходящих потоков воздуха машина попала в «болтанку», но советский мотор М-17 работал бесперебойно. Подлетая к Магадану, самолет вошел в сплошной туман, который окутал и Нагаевскую бухту. В поисках «окна» Снежков направился к бухте Гертнера, но садиться там было нельзя – шел отлив. Тогда летчик снова вернулся в Нагаево и с трудом, против тумана, благополучно спустился в бухту неподалеку от Марчекана. Берег был совершенно скрыт завесой тумана, пришлось по компасу осторожно рулить к аэропорту. Беспосадочный перелет Зырянка – Нагаево Снежков совершил за 5 час. 30 мин. Самолет доставил двух пассажиров и различный груз».
 Это была еще одна трудовая победа . По маршруту Нагаево – Зырянка и Зырянка – Нагаево он летал не один раз. Практически явился одним из первопроходцев этой довольно сложной и непредсказуемой в погодном отношении трассы. К тому же расстояние из Нагаево до всегда преодолевал за рекордно короткое время. Конечно, когда это позволяли метеорологические условия, а они не однажды подводили , как это было и в приведенном выше сообщении «Советской Колымы».
 Кстати, летчик по времени полета в Зырянку всегда уступал . В связи с этим в том же 1937 г. «Советская Колыма» писала: «11 сентября в 16 час. 40 мин. на Зырянке опустился тяжелый самолет пилота Клубникина с пассажиром – помощником директора треста Эпштейном. Путь из Нагаевского аэропорта был совершен за 6 час. 10 мин.».