Жизнь и смерть летчика Снежкова (стр. 16 )

В своем последнем письме ко мне от 3 сентября сего года Инна Николаевна Снежкова, уже частично знакомая с нашим очерком, дополнила свои воспоминания. Она пишет:
 «В Москве мама остановилась у знакомых и начала хлопотать за отца. Она ходила к Чкалову, с которым отец был хорошо знаком. Чкалов сказал, что помочь не может. Мама была тогда обижена, но теперь мы знаем, что и Чкалов был под «колпаком». Знаменитый в то время адвокат Комодов взялся за дело отца. Результат вам известен. Я думаю теперь, что мама невольно погубила отца своей телеграммой к нему о пересмотре дела. Это страшно думать, но именно после этой телеграммы отец написал злосчастное заявление о врагах. Потом мы возвратились домой в Ленинград, где была забронирована наша квартира. Сразу же начались нарушения прав и свобод. Прописывать нас в нашу квартиру милиция отказалась. Мама прошла все инстанции, но тщетно! Нас не отправляли в ссылку, однако и не прописывали! Мама была в отчаянии. Дворник нашего дома дядя Ваня сообщал маме, когда придет милиция проверять, здесь ли мы еще находимся. Мы сидели без света, не открывали двери и не отвечали на телефонные звонки, а нас просто «выжимали» из нашего города.
 Мама написала в Москву. Помог ей тогда . Ее вызвали тогда в Главное управление милиции и дали запечатанный конверт. На словах сказали: «Вам отказано в прописке». Конверт нужно было отнести в районное отделение милиции. Мама была в таком отчаянии, что думала о самоубийстве. По дороге она зашла к подруге. Подруга догадалась посмотреть конверт на яркий свет, а там было напечатано: «Гражданку Снежкову с детьми прописать». Это было явное «тонкое» издевательство начальника Главного управления милиции! А быть семьей заключенного (тогда она еще ничего не знала о расстреле – А. К.) и дальше было трудно!
 Когда началась война и скитания по дорогам эвакуации, семьям фронтовиков оказывали хоть какую-то помощь, но мама могла рассчитывать только на себя. Со своей порядочностью она не могла скрывать, что муж в заключении. В поисках более благополучного существования для спасения детей мама переезжала с нами с одного места в другое. Об этом можно написать целую книгу, и я сейчас не понимаю, как она это вынесла. Хочу сказать, что во всех трудных ситуациях помогали совсем простые люди, сами ничего не имеющие.
 Всю войну мы все работали, если это была деревня – то в колхозе. Жили мы в городе Молотове (сейчас г. Пермь – А. К.). Мама мыла посуду в гостинице «Семиэтажка» и собирала для нас объедки со столов. На работу на завод ее не взяли из-за «благополучной» анкеты, а в 1942-1943 гг. мы оказались в Куйбышевской области на станции Шентала. Там положение сложилось очень тяжелое. Не было работы, денег, закончились вещи, которые можно было обменять на продукты. Помощи ждать было неоткуда, пособия давались только женам и семьям фронтовиков.
 Однако Вы помните о золотых карманных часах с дарственной надписью «Летчику Снежкову за выполнение ответственного задания» с подписью . Мама их хранила как «зеницу ока», но настал последний час. В Шентале председателем исполкома был такой Чунталаков. Мой маленький брат уговорил маму и сам пошел к этому человеку в его приемную. Брату было тогда 12 лет! Он рассказал председателю исполкома о нашем отчаянном положении и предложил за помощь папины часы. Тот долго сопротивлялся, тем более что на часах стояла такая подпись! Но часы были хорошие и председатель исполкома сдался!
 Нам выдали мешок муки, валенки, а главное – всех троих устроили на работу. В Шентале был деревообрабатывающий комбинат, где делали лыжи, шашки и т. д. Это было спасение: хлебные карточки и талоны в столовую! Так отец спас нас уже (как оказалось потом) с того света своим мужеством! А мама все его ждала, ждала!
 В июне 1945 года мы возвратились в наш Ленинград, но квартира наша снова оказалась занятой партийным начальником и освобождать ее никто не собирался, а другой площади в родном городе нам не полагалось по ранее сказанной причине. Жить мы стали на кухне у знакомых. Мама снова писала во все инстанции. Из Москвы ответил положительно, но в Ленинграде сказали: «Москва нам не указ!».
 Шесть лет мы скитались по чужим углам. Через суд мама добилась постановки на очередь. И вот в 1951 году мы получили комнату в новой некоммунальной квартире с видом на Неву и Петропавловскую крепость. Будучи уже взрослыми, мы с братом неоднократно сталкивались с отказом в работе после заполнения анкеты. Помню, меня взяли в ОКБ в отдел документации. Я проработала там год, но дело дошло до оформления допуска, и начальник сказал мне: «Ни о чем не спрашивай, ты хорошо работаешь, но здесь ты не можешь остаться». Я имела тогда глупость написать Сталину. Допуск на меня пришел, но уже по причине смерти вождя…»
 К этому времени и в стране, и на Колыме произошли свои изменения. Наступала так называемая хрущевская оттепель, пора начала восстановления справедливости в отношении пострадавших от массовых репрессий. Реабилитировать необходимо было многих.
 Давно уже известен факт, что в докладной на имя от 1 февраля 1954 г. Генеральным прокурором СССР , министром внутренних дел , министром юстиции СССР указывалось, что, по имеющимся в МВД СССР сведениям, с 1921 до начала 1954 года за контрреволюционные преступления было осуждено 1.777.380 человек, в том числе приговорены к высшей мере наказания 642.980 человек. Но есть еще и данные КГБ СССР, опубликованные в газете «Правда» 14 февраля 1990 г. Согласно им, количество репрессированных за период с 1930 по 1953 гг. составляет 3.778.234 человека. Из этого количества 786.098 человек были расстреляны.
 Вместе с тем, проводя реабилитацию в середине 1950-х гг., правительство страны не хотело еще сообщать всей правды о безвинно погибших во время массовых репрессий. Поэтому с ведома инстанций и по согласованию с Прокуратурой СССР Комитетом госбезопасности 24 августа 1955 г. была издана директива КГБ СССР «О порядке ответов на запросы граждан о судьбе осужденных к высшей мере наказания в 30-е годы». Подписанная председателем КГБ генералом армии , она гласила:
 «Устанавливается следующий порядок рассмотрения заявлений граждан с запросами о судьбе лиц, осужденных к ВМН (высшая мера наказания – А. К.) бывшей Коллегией ОГПУ, Тройками ПП (полномочное представительство – А. К.) ОГПУ и НКВД-УНКВД, Особым Совещанием при НКВД СССР, а также Военной Коллегией Верховного суда СССР по делам, расследование которых производилось органами госбезопасности:
 1. На запросы граждан о судьбе осужденных за контрреволюционную деятельность к ВМН бывшей Коллегией ОГПУ, Тройками ПП ОГПУ и НКВД-УНКВД и Особым Совещанием при НКВД СССР органы КГБ сообщают, что осужденные были приговорены к ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь – А. К.) и умерли в местах заключения. Такие ответы, как правило, даются только членам семьи осужденных: родителям, жене-мужу, детям, братьям-сестрам. Гражданам, проживающим вне областных, краевых и республиканских центров, устные ответы даются через районные аппараты КГБ, а там, где таковых нет, – через районные аппараты милиции согласно письменному уведомлению органа КГБ в каждом случае.
 2. В необходимых случаях при разрешении родственниками осужденных имущественных и правовых вопросов (оформление наследства, раздел имущества, оформление пенсии, регистрация брака) и в других случаях по требованиям родственников производится регистрация смерти осужденных к ВМН в ЗАГСах по месту их жительства до ареста, после чего родственникам выдается установленного образца свидетельство о смерти осужденного. В таком же порядке регистрируется смерть осужденного к ВМН, если они впоследствии были реабилитированы.
 3. Решение о регистрации смерти осужденных по делам, расследование по которым производилось по линии органов государственной безопасности, принимаются председателем Комитета государственной безопасности при Советах министров союзных и автономных республик, начальниками краевых и областных управлений КГБ (в том числе управлений областей республиканского и краевого подчинения).
 4. Указание ЗАГСам о регистрации смерти осужденных даются органами КГБ через управления милиции. В них сообщаются: фамилия, имя, отчество, год рождения и дата смерти осужденного (определяется в пределах десяти лет со дня ареста), причина смерти (приблизительная) и место жительства осужденного до ареста.
 5. Регистрация в ЗАГСах смерти осужденных Военной Коллегией Верховного Суда СССР производится по указаниям Военной Коллегии Верховного Суда СССР.
 6. О данных заявителям ответах о смерти осужденных учетно-архивные отделы КГБ-УКГБ направляют письменное уведомление в первые спецотделы МВД-УМВД по месту ведения следствия для производства отметок в оперативно-справочных карточках с обязательным указанием сообщенной заявителю даты и причины смерти. Если смерть зарегистрирована в ЗАГСе, в учетных карточках оперативно-справочных картотек МВД-УМВД делается запись: «Смерть зарегистрирована в ЗАГСе». Одновременно учетно-архив - ные отделы КГБ-УКГБ направляют соответствующие уведомления в Первый спецотдел МВД СССР для производства таких же отметок в Центральнрой оперативно-справочной картотеке. Если осужденные в результате пересмотра дела реабилитированы и сняты с оперативного учета, отметки о данных заявителям ответах производятся в учетных карточках на прекращенные дела.
 7. Переписка по заявлениям граждан о судьбе осужденных к ВМН приобщается к архивно-следственным делам на осужденных».
 Таким образом, данная директива являлась весьма продуманной системой ответов на запросы по отношению к судьбе многочисленных жертв массовых репрессий 1930-х гг. Она не была честной по отношению к этим жертвам и их родственникам, ибо создавала иллюзию смерти осужденных всего лишь только в лагерях и в основном по надуманным болезням. Одновременно скрывались дата смерти расстрелянного и место его захоронения.
 Вместе с тем директива № 000сс КГБ СССР от 01.01.01 г. давала возможность реабилитации оклеветанного и безвинно погибшего, а это для его родственников означало возвращение справедливости. Последнее в середине 1950-х гг. во многом являлось главным, ибо люди после многих лет ожидания восстанавливали веру в своих близких, могли прямо смотреть в глаза клеветникам и доносчикам, добиваться их осуждения.
 Марта Вильгельмовна Снежкова в то время также воспрянула душой и сразу же обратилась в компетентные органы с запросом о судьбе своего мужа. УКГБ при Совете Министров по Магаданской области осенью 1955 г. занялось пересмотром его дела. В ходе его выяснялась судьба многих проходивших по этому делу, а точнее, по делу о «вскрытой на Колыме антисоветской, шпионской, террористическо-повстанческой, вредительской организации», якобы возглавляемой первым директором Дальстроя , которое все более и более представлялось магаданским следователям как явно сфабрикованное в период массовых репрессий.
 Об этом, например, со всей очевидностью говорила одна из составленных тогда архивных справок. В данной справке указывалось: «Проходящие по показаниям Снежкова и действительно арестовывались в 1938 году органами УНКВД по Дальстрою как за участие в антисоветской организации на Колыме и проведение вредитель - ства в системе «ДС». В октябре 1955 года архивно-следственное дело в отношении указанных лиц пересмотрено Военной прокуратурой Дальневосточного Военного округа и вместе с представлением направлено Главному военному прокурору Союза ССР на предмет внесения протеста в Военную Коллегию Верховного суда СССР на отмену приговора Военного трибунала войск НКВД по ДС от 1-12 сентября 1941 года и прекращение дела производством за недоказанностью собранных по делу доказательств».
 Вслед за этим протест был удовлетворен. и реабилитировали.