Жизнь и смерть летчика Снежкова (стр. 17 )

Осенью 1955 года управлением КГБ при Совете Министров СССР по Магаданской области было также выяснено, что целый ряд тех лиц, которые указывались в «признательном» протоколе допроса от 12 февраля 1938 г., на самого никогда не показывали. Например, это касалось помощника директора Дальстроя по политической части Бориса Алексеевича Булыгина, работавшего в этой должности с 11 ноября 1936 г.
 В составленной на него обзорной справке говорилось: «Булыгин был арестован 14 декабря 1937 года органами НКВД по ДС как за участие в антисоветской правотроцкистской организации на Колыме. Основанием к аресту Булыгина послужила справка, составленная бывшим начальником 4 отдела УГБ УНКВД по ДС Богеном, из которой видно, что Булыгин в антисоветской деятельности изобличался… Озолиным, Кац, Авксентьевым. Однако пересмотром дела установлено, что на день ареста Булыгина в отношении его никакими доказательствами следствие не располагало. Показания Кац и Авксентьева в деле отсутствуют, а обвиняемый Озолин дал показания о Булыгине лишь 28 декабря 1937 г.
 Будучи допрошенным в качестве обвиняемого, Булыгин признал себя виновным в том, что являлся участ-ником антисоветской организации на Колыме и проводил подрывную деятельность. На допросах Булыгин назвал 61 человека, якобы известных ему как участников антисоветской организации, без приведения каких-либо фактов их практической деятельности. Среди перечисленных Булыгиным лиц, якобы участников антисоветской организации, указан списочным порядком , работавший командиром авиаотряда ДС, в отношении которого вообще не приводятся какие-либо факты антисоветской практической деятельности.
 По показаниям Булыгина Снежков как участник антисоветской организации не проходит. По показаниям обвиняемых Калныня, Мерзликина, Кабисского, Лаврентьевой, Мусатова, Ульянова, арестованных как участников антисоветской организации, копии протоколов которых приобщены к делу, Снежков также не проходит.
 В процессе дальнейшего расследования на допросах 1939 г. Булыгин от ранее данных им показаний категорически отказался, заявив, что они им даны в результате применявшихся к нему мер физического воздействия со стороны следственных работников. 10 апреля 1940 г. постановлением следчасти УНКВД по ДС следственное дело в отношении Булыгина было прекращено… и он из-под стражи освобожден».
 Добавляя приведенную обзорную справку, отметим, что нахождение под стражей не прошло для совершенно бесследно. Меры физического воздействия, применявшиеся к нему во время следствия, сделали свое дело. Освободившись из-под стражи, обратился во ВТЭК, где после медицинского обследования получил выписку из ее решения весьма печального содержания. В ней говорилось: «, 40 лет. Диагноз: хронический гастрит, язва желудка. Заключение комиссии: направить на спецлечение в Москву на 1 месяц».
 С данной выпиской из решения ВТЭК (она была датирована 16 мая 1940 г.) Булыгин спустя 10 дней был вынужден обратиться за помощью к начальнику Политуправления Дальстроя . К этому его вынудили вновь сложившиеся обстоятельства. В связи с этим в заявлении на имя от 01.01.01 г. писал:
 «В 1937 г. мы вместе с женой работали на партработе в политчасти Дальстроя. Она, , была зав. отделом партийного учета, а я помощником директора ДС по политчасти. В декабре 1937 г. нас отозвал в свое распоряжение Далькрайком ВПК(б). Но в силу того, что меня руководство ДС (Павлов) не хотел пустить для работы в крайком, оформили нас обоих с женой в отпуск с немедленным возвращением на Колыму к 1 июня 1938 г. Был произведен расчет, но вследствие нашего ареста 24 декабря воспользоваться предоставленным отпуском нам не удалось.
 Теперь, освободившись из-под стражи и будучи совершенно больными, нам необходимо выехать для спецлечения. Но в силу неизвестных обстоятельств мы не можем получить причитающуюся нам зарплату за два месяца и оплату бюллетеней. Профсоюз рекомендует передать дело в суд, но мы считаем, что это совершенно ненужное дело.
 Прошу вас, товарищ начальник Политуправления, дать распоряжение бухгалтерии о выплате нам зарплаты за два месяца и оплатить бюллетени за дни болезни».
 Не будет лишним сказать, что во время «содержания под стражей» в полной мере перенесла все ужасы мер физического воздействия со стороны сотрудников УНКВД по Дальстрою, ведших ее следствие. Так, уже после своего освобождения в 1939 г. Александра Георгиевна Лысенко показывала: «Булыгину Александру Алексеевну, находившуюся со мной в одной камере, избивали с 20 по 28 июня 1938 года ежедневно по нескольку раз в день. Избивал ее Горский. Мне это известно потому, что она переодевалась при мне в камере, и я видела на спине и теле синяки и кровоподтеки».
 Арестованный затем , всячески выгораживая себя и ссылаясь на приказы свыше, все-таки вынужден был дать «чистосердечные» показания. Практически садист по натуре и на деле, он рассказывал: «В июне 1938 г., когда мне передали подследственную Булыгину, первый мой допрос начался с нанесения ей ударов кулаком по уху, затем были последующие нанесения побоев по лицу, по шее, по груди, головой об стенку, линейкой по лицу, в спину, а также заставлял Булыгину подписать протокол. Кроме этого, я Булыгиной лил воду за шею».
 Применялись к ней и другие методы откровенных издевательств. Выйдя потом из внутренней тюрьмы УНКВД по Дальстрою, почти одновременно с мужем описывала свои последующие мытарства.
 «В декабре 1937 года я была направлена в отпуск на «материк», — писала она, — с последующим возвратом на Колыму. Накануне посадки людей на пароход я по клеветническим показаниям была вместе со своим мужем арестована органами НКВД. Просидела до 29 октября 1939 г. и освобождена в связи с прекращением моего дела. Выйдя из тюрьмы, я была окончательно подорвана по состоянию своего здоровья, мне дали бюллетень до 23 ноября 1939 г., я лежала больна. После 29 ноября мне дали направление на лечение в физиокабинет, где я ежедневно принимала процедуры. Кроме того, чувствовала себя очень слабой, квартиры не имела, жила в коридоре гостиницы, позже — в квартире то у одного, то у другого. Дочь моя находилась в детдоме на Талоне, надо было доставить ее домой и достать квартиру. Все это вместе взятое заставило меня сделать вынужденный перерыв в работе 28 дней, в результате чего мне не оплатили ни бюллетень, ни процентные надбавки.
 Прошу вас учесть уважительные причины моего вынужденного перерыва, считать его как отпуск за свой счет и оплатить мне процент-ные надбавки… с 21 декабря 1939 г. Я реабилитирована полностью и восстановлена в партии».
 После обращения к начальнику Политуправления Дальстроя денежные вопросы и отправка на спецлечение Б. А. и были решены. Вскоре они выехали на «материк», в Москву вместе со своей дочерью.
 Рассказ об их трагедии, пережитой в застенках внутренней тюрьмы УНКВД по ДС, приведен нами в качестве примера сотен им подобных, проходивших по делу о «вскрытой на Колыме антисоветской, шпионской, террористическо-повстанческой, вредительской организации». Вместе с тем тот факт, что в «признательном» протоколе от 01.01.01 г. в качестве членов этой организации приводятся фамилии , , и других, а в их подобных показаниях нет фамилии , наглядно свидетельствует об общей фабрикации названного нами дела.
 Опьяненные беззаконием, довольные результатами повсеместного применения мер физического воздействия, после которых арестованные, как правило, подписывали заранее составленные протоколы, насыщенные десятками фамилий ни в чем не повинных людей, следователи УНКВД по Дальстрою не успевали контактировать между собой. Поэтому-то данные протоколы можно считать абсолютно сфальсифицированными. Добиться в них единообразия при огромном количестве арестованных было практически невозможно. Да этого тогда особо и не требовалось. Главная установка в проведении ими дела о «вскрытой на Колыме антисоветской, шпионской, террористическо-повстанческой, вредительской организации» ориентировалась на большое число арестованных и затем уничтоженных по решениям Тройки УНКВД по ДС.
 Это во многом было достигнуто, ибо говорить о чем-либо мертвые уже не могли. В числе их оказался . Б. А. и все-таки повезло, потому что они не попали в списки приговоренных до ноября 1938 г. После этого все Тройки НКВД по стране были упразднены и массовые расстрелы прекратились.
 Часть арестованных затем была выпущена на свободу, а другая часть нет. В числе оставшихся тогда во внутренней тюрьме УНКВД по Дальстрою оказался и бывший старший инженер авиаотряда ДС Борис Владимирович Лимонов, у которого с в свое время сложились неприязненные отношения. Материалы, выявленные Управлением КГБ при Совете Министров СССР по Магаданской области к концу 1955 г., свидетельствуют о том, что если в «признательный» протокол от 01.01.01 г. имя было вписано, то следователь, занимавшийся делом , «забыл» это сделать по отношению к .
 В составленной по этим материалам обзорной справке указывается: «Лимонов был арестован 17 апреля 1938 года органами НКВД по Дальстрою без санкции прокурора. За основание ареста Лимонова следствием были взяты крайне неконкретные и вызывающие сомнение в их правдивости показания обвиняемых от 16 января, от 12 февраля и от 20 марта 1938 года, копии протоколов которых, отпечатанные на ротаторе, приобщены к делу без указания, где находятся подлинники.
 Из обвинительного заключения по делу Лимонова, составленного 10 апреля 1941 года следчастью НКВД СССР, видно, что Лимонов на следствии обвинялся в участии в антисоветской организации и проведении враждебной деятельности в авиаотряде Дальстроя, где он работал старшим инженером. В частности, Лимонов показал, что в антисоветскую вредительскую организацию он был вовлечен в октябре 1937 г. бывшим заместителем председателя парткомиссии ДС Озолиным и по указанию участников антисоветской организации Старевича и Калныня, с которыми якобы Лимонов был связан через Озолина по антисоветской деятельности, проводил подрывную работу в авиаотряде.
 Показания Лимонова как в отношении своей антисоветской деятельности, так и в отношении других названных им лиц, как якобы участников организации, не содержат в себе каких-либо конкретных фактов и записаны в протокол общими фразами. Преступная деятельность Лимонова показаниями Старевича и Калныня подтверждена не была, и по их показаниям Снежков как участник антисоветской организации не проходит.
 Согласно акту от 22 апреля 1939 года Комиссии внутренней тюрьмы НКВД СССР, Лимонов был признан невменяемым (шизофрения), и на основании этого решением Особого Совещания при НКВД СССР от 11 сентября 1939 года он был направлен на принудительное лечение.
 В процессе дальнейшего следствия, после излечения, Лимонов на допросе 10 декабря 1940 года показал, что «…в отпечатанном протоколе допроса от 20 апреля 1938 года все фигурирующие лица как участники контрреволюционной организации были названы не мной, а следователем, который и внес в протокол указанных лиц. Я же вынужденно признал и подписал протокол. В собственноручных показаниях я указываю ряд лиц, своих сослуживцев, которые имели те или иные неполадки в своей производственной работе. Однако я не называл их как участников контрреволюционной организации».
 8 апреля 1941 года Лимонов допрашивался прокурором отдела по спецделам прокуратуры СССР Якушиным и на допросе продолжал отрицать ранее данные им показания на следствии. В процессе предварительного следствия следственной частью НКВД СССР не было добыто объективных данных, подтверждавших бы участие Лимонова в антисоветской организации на Колыме и о проводимой им антисоветской практической деятельности.
 10 апреля 1941 года по делу было составлено обвинительное заключение и дело направлено на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, решением которого от 7 июня 1941 года, во изменение своего решения от 01.01.01 года, Лимонов как социально-опасный элемент был заключен в ИТЛ сроком на 5 лет.»