I региональная научно-практическая конференция «Актуальные проблемы современного культурного процесса» (стр. 17 )

Покидать этот город было очень тяжело. Харбин, с его русской архитектурой, православными церквями, русскими школами и русскими магазинами, с русским бытом и русской культурой, город, на улицах которого русская речь звучала так часто, что можно было не учить иностранный язык – видимо действительно стал для эмигрантов символом России, ее утраченным ликом, ее именем.

О людях, с которыми общалась, живя в Харбине, на разъездах и станциях, и с которыми окончательно не рассталась, даже расставшись с Китаем, она написала очень подробно, и нельзя миновать эти строки.

Вот, например, ее воспоминания о китайцах: «Среди китайцев у меня были верные друзья, выручавшие меня в трудные минуты. Я наблюдала за их жизнью, обычаями, за их отношениями друг к другу. Некоторые случаи из их жизни, заслужившие моего внимания, я описала. Всех героев и героинь моих рассказов я знала лично»/1; с.6/.

На страницах книги можно встретить и картинки китайского быта, и тщательно записанные китайские «легенды», повествующие то об отважных хунхузах (главы «Разлад», «Облава»), то о любви (главы «Третейский суд», «Ли Куй-Лан»), а иногда и о жестокости (главы «Соната о любви и смерти», «Сон»).

Вспоминая жизнь в Харбине, Татьяна Ивановна писала: «Китайцы основательно изучили быт русских, особенно время их праздников, и зарабатывали на этом. К Пасхе они сеяли и продавали «горки», к Троице продавали ветки и траву, к Рождеству – елки…

Мелкие торговцы и огородники часто снабжали русских покупателей в долг, и сумма взятого товара записывалась около двери на стене, и торговцы терпеливо дожидались уплаты»/1; с.106/.

С большим интересом писала и о китайской медицине, подробнейшим образом описывая ее методы лечения, лекарства из всевозможных трав, пластыри, массажи и даже особенности произрастания и заготовки целебного корня женьшеня, о котором сложено «немало легенд и сказаний»/1; с.253/. Татьяна Ивановна была глубоко убеждена, что «китайская медицина значительно отличается от европейской», т. к. она окутана мистикой, и что «лекарства должны не только излечивать болезни, но и оказывать влияние на духовную сущность человека»/1; с.250/. 5

Много было друзей и среди русских. В эмиграции оказались не худшие сыны нашего Отечества. Иностранными работодателями Маньчжурии высоко ценились русские специалисты. В тексте есть информация подобного рода. Например: «Инженеры, техники, мастера, десятники - были все русские, которых Кондо ценил за добросовестную работу, за знание, за изобретательность, благодаря которой значительно сокращались расходы завода»/1; с.21/ 6. Японцы также с уважением относились к силе и мужеству русских и прощали даже самые дерзкие поступки, совершаемые ими в защиту своей чести. Сами же русские гордились своим гостеприимством, радушием и тем, что объединяло их в эмиграции, – почетным званием «русский». Национальное достоинство было последним, что не в силах были отнять ни на Родине, ни на Чужбине.

На страницах книги такие люди – русские до глубины души – не редкость. Ярким примером является Симеон Евдокимович Тоцкий. Он родился в Приморском крае и был воспитан в Шамовском мужском монастыре. Семейная жизнь его складывалась удачно, и к 1913 году у него было уже четверо взрослых сыновей. Жизнь обещала быть счастливой, но… Первая мировая война унесла жизни двух старших сыновей, Гражданская война – двух младших, жена умерла от горя. Симеон Евдокимович был арестован и увезен в Бамлаг, однако по дороге ему удалось бежать в Сахалян, а оттуда перебраться в Эхо. Здесь он построил дом и женился на вдове с двумя взрослыми детьми. писала, что все жители поселка уважали и ценили его и вот за что: «Среди них он отличался своей духовностью, глубокой верою и готовностью всегда помочь ближнему в беде. Строго соблюдал все посты, не пил, а только по большим праздникам в компании разрешал себе выпить рюмочку ради веселия, не курил, не ругался – жил скромно, вечно в труде. Он знал все церковные службы наизусть, рассказывал старинные предания и апокрифы. И если у кого-нибудь в доме оказывался покойник, он всегда приходил и читал над ним. В хозяйстве и разных отраслях ремесла был у него большой опыт. Что бы он ни делал, за что бы ни брался – все у него шло успешно. К нему всегда шли за помощью и советом, и он охотно, от души откликался и помогал»/1; с.102/.

Жизнь его закончилась печально: он, как и многие другие, был арестован по 58 статье, и увезен в концлагерь. Что стало с ним дальше, Татьяна Ивановна не знала. С ней остались лишь воспоминания – светлые и грустные, страну же, с которой они были связаны, нужно было покинуть.

И вот новые скитания. Австралия, Сидней. «Самолет летит над Сиднеем, раскинувшимся на огромном пространстве. Я жадно всматриваюсь вниз, где далеко на земле открытые площади чередуются с парками, садами, пляжами. И среди них повсюду дома: маленькие коттеджи, большие дома, многоэтажные и в готическом стиле. Серыми лентами, извиваясь, в разных направлениях разбегаются шоссе, то, взбегая на горки, то, спускаясь вниз. Весь город утопает в зелени»/1; с.262/.

Таким и ее спутники увидели Сидней из самолета. Позже, разгуливая по платформе в ожидании поезда, они были поражены разнообразием одежды, лиц, манер и языков.7 Поразила и ее спутников и буйная растительность Австралии.

В ожидании нового на чужой земле Татьяна Ивановна перебрала в уме всю свою жизнь, и самым печальным показалась ей разлука с Харбином: «Как далеко от меня и навсегда потерян милый, родной Харбин, где прошли мои лучшие годы, мои радости и тяжелые переживания. Уже надо мной будет сиять другое небо, и звучать чужая речь. Это для меня похороны. И невольно полились слезы. Так сокрушалось мое сердце!»/1; с.266/.

Из писем известно, что жизнь Татьяны Ивановны в Сиднее в целом сложилась вполне благополучно, хотя первый день, описанный ею в книге, и был пронизан тревогой. Первое время она работала на фабрике, затем преподавала частным образом в русской общине. В последние годы работала в Епархиальной библиотеке и, несмотря на возраст и все невзгоды, оставалась общительной и энергичной, вела обширную переписку с соотечественниками, в том числе с земляками-амурчанами.

В своих письмах Татьяна Ивановна, прожившая большую часть своей жизни в Китае и Австралии, Родиной все же называла Россию, воспоминания о ней пронизаны тоской и горечью вынужденной разлуки: «Благовещенск — мой родной город, который мне поневоле пришлось покинуть в 1929 г. и остальные годы жизни скитаться по чужим странам. Но, живя на чужбине, я никогда не забывала своего родного Благовещенска и Амура» /5/; «Я всегда вспоминала свой город и старалась узнать о нем, ведь лучшая часть моей жизни осталась там… В памяти четко сохранился небольшой уютный го­родок с его садами и разного рода событиями, происходившими в нем. Только жаль, что не пришлось мне потрудиться на развитие его, а пришлось поневоле всю жизнь проводить в чужих странах. В Харбине было хорошо, но как ни хорошо в гостях, а дома лучше»/6/.

Но она так и не вернулась домой. Остались письма, наброски, сказки и книга воспоминаний, которая, к счастью, добралась до Родины автора. Учитывая тот уникальный культурно-исторический материал, который был положен в основу книги, а также форму его воплощения, можно говорить о «Маньчжурских былях» как о значимом явлении русской восточной эмиграции и ценном этнографическом, историческом и лингвистическом источнике. Очевидной является также региональная значимость книги, что позволяет надеяться на ее переиздание в будущем.

Примечания

1 В данном случае мы имеем дело с такой разновидностью художественного очерка, как очерки-мемуары. Именно эта жанровая форма позволяет автору достаточно свободно обращаться с хронологической последовательностью повествования, акцентировать внимание на отдельных героях и событиях, а также включать в повествование документальные фрагменты.

2 Помимо этого, «Маньчжурские были» являются также реализацией творческого потенциала автора. Еще в юности писала стихи, и любовь к стихотворчеству пронесла через всю жизнь: «Бедны мои вирши, но люблю заниматься ими»,- писала она в письмах. Ею также были написаны сказки для детей.

3 Иван Михайлов был до революции начальником полиции Зейского Горного округа и жил в городе Зея-Пристань. После революции активно участвовал в белом движении. Впоследствии был арестован и приговорен к расстрелу. Однако случай помог ему бежать в Китай.

4 Например, для воспитанной в православном духе Татьяны Ивановны важным было то, что в Харбине соблюдались православные традиции, и были воздвигнуты красивые соборы и церкви. «Именно церкви наиболее всего придавали городу русский облик. Оказавшиеся в Харбине десятки тысяч русских людей воспринимали эти церкви как живые символы России» /2; с.136/. Поэтому понятно, почему попытка японцев в конце 30-х годов ввести среди русских почитание богини Аматерасу (об этом подробно пишет в своей книге Иван Дьяков) вызвала возмущенные толки. «Когда японцы во главе с генералом Янагита обратились к Митрополиту Мелетию с тем, что им желательно почитание богини Аматерасу ввести в русский быт, Владыка Мелетий был возмущен. Он ответил им категорическим отказом:

- Не подобает, для нашей православной религии, поклонятся идолам! Не позволю! С моим телом вы можете сделать все, что вам угодно, а душа моя – в Воле Господней! Идите!

И он указал им на дверь»/1; с.191/.

5 Интересен следующий случай, описанный : «В старину (у китайцев – прим. наше) особенно ценилось лекарство из сердца казненного человека. Китайцы – фанатики и стойко держат себя перед смертью. Китайцы верят, что это качество передается им, если они проглотят кусочек его сердца или примут лекарство, сделанное из него.

По рассказу одного железнодорожника, в 1925 г. на станции Шитоухэдуцзы в присутствии огромной толпы китайцев казнили хунхузов. Их было шесть человек. Они держали себя очень спокойно. Толпа, затаив дыхание, смотрела на них. Привели их со связанными руками, поставили на колени, дали по чашке ханы, и затем палач приступил к делу. В руках у него бал меч, которым он с одного взмаху сразу отсекал голову, а если это не получалось, то палач заканчивал казнь ножом. Когда палач первому хунхузу сразу отсек голову, то следующий по очереди на казнь одобрительно крикнул «Хо!», что означает по-китайски «хорошо». Так же поступали и другие, ожидавшие казнь. Когда у всех головы были отсечены, то палач вспорол грудь каждого казненного, вырвал сердце и бросил в толпу. Топа разрывала брошенное сердце на куски. В свалке не так-то просто было схватить сердце, но, сумевшие схватить кусок, тут же проглатывали его»/1; с. 252/.