VI. Общетеоретические и междисциплинарные исследования. методология анализа социальных систем и взаимодействий (стр. 16 )

Политические события 2012 г., получившие в Томске резонанс протестности и оппозиционности официальной власти, также широко освещались в местной прессе и интерпретировались томскими авторами-публицистами. Марш на задворках цивилизации – такую оценку получило общественное движение, прошедшее под знаком протеста. Для томской картины мира эта «страница» ее текста отражает в основном семантику скепсиса и неверия в результат подобных действий. Иронические оценки становятся доминирующей тональностью при освещении событий, в которых участвовали представители томских общественных организаций, оппозиционных партий. В заголовке интернет-материала Марш миллионов собрал в Томске 100 человек идея бесполезности противостояния выражается через антонимическую дихотомию – «миллион» и «сотня». При таком соотношении лишается смысла любой протест, прежде всего потому, что он «местечковый», не вызовет резонанса, не изменит расклада политических сил, томское оппозиционное движение – это акция микроскопического масштаба, «маленькая акция на коленке» и, в общем, по оценке журналиста, ... все суета и мелкотравчатость... «периферийный эксперимент как проявление общественных трендов... несколько часов мимолетных встреч с сотнями прохожих - мизерный результат»  [novo.tomsk.ru].

Характерно, что в эту кампанию, в качестве информационно-рекламного ресурса не эксплуатировалась мифологема Сибирские Афины, а идеологема умный город в интерпретации публицистов получила иную трактовку. Если в историческом контекста 1999 г. «умный» интерпретировалось, как далекий от политики, то сейчас коннотации меняются до прямо противоположных: томичи уже не оцениваются как умные, дальновидные и достойные граждане Сибирских Афин, сейчас это «молчаливое большинство», конформисты. Они  по-прежнему предпочитают участию в общественно-политической жизни города работу на даче, но даже не в этом дело – они становятся управляемым большинством, массой. И если что-то и привлекает их внимание, то только необычность, экстравагантное поведение политика. Приведем комментарии журналиста периодического издания «Томская неделя» акции «Народный рейтинг», которая должна была привлечь внимание к выборам и еще раз «представить» кандидатов народу:

«Тетки за прилавками, которые пришли голосовать из любопытства: ни организаторы, ни я не ожидали такого большого интереса: например, было такое чувство, что чуть ли ни треть продавщиц магазинов «Гостиного двора» пришли группками проголосовать... никогда не предполагал, что тетки за прилавками такие активные гражданки» [Красноперов «Молчаливое большинство» http: //tomsk – novosti.ru/7p=211933]. С одной стороны, активные граждане – это любопытствующие продавщицы, тетки, а с другой – кандидат-мальчик. «Он, Константин Гончаров, без устали и вежливо, на холодной мороси останавливал всех прохожих и говорил с ними без разбора: с пожилыми тетеньками и взрослыми мужиками, молоденькими девушками и лицами кавказской национальности»... «...мальчик кандидат. Молодой, симпатичный, искренний, темпераментный – живо напоминал молодых поколения 1988 – 1993».

Как выражение крайнего разочарования и неверия звучат слова другого автора:  «Словоблудие, помноженное на непонимание целей... Левая системная оппозиция в лучшем случае выпрашивает социальных подачек. Но грош цена этим «требованиям», если они проходят на задворках цивилизации... те, кого называют «народ», перестали интересоваться такими формами борьбы с монополией во власти» [news.vtomske.ru/details/48333.htm].

Идеологически нагруженный смысл понятия народ в контексте томского городского текста не интерпретируется в оценочно-семантических границах идеологемы умный город, за определением «умный» стоит только образ вузовского города, наукограда, народ в политическом фрагменте городской картины мира осмысляется как пассивное большинство. Обращение к подобной модальности позволяет авторам, оценивающим поведение томичей, выразить собственную оценку событий: скептицизм и разочарование: услышав результат, подумал, насколько мы все не доверяем «избирательным системам». Все это происходит очень «по-российски». Неверие народа ни во что: беда каждый раз подспудно или открыто поднимается вопрос о честности организации процедуры голосования – будь оно официальное или неофициальное. В этом первый печальный вывод о ставшем всеобщем мейнстриме «посчитают все равно неправильно»... массовое конспиралогическое мышление – кругом заговорщики [news.vtomske.ru/details/48333.htm]. В общем они своего добились: дураки составляют большинство. Я никогда еще не жил в обществе, где дураки составляют большинство, и это, надо сказать, совершенно новый, где-то даже революционный опыт.

Редукция оценочного наполнения идеологемы, ее семантическая трансформация позволяют говорить о смысловой «гибкости» городского текста, его способности к встраиванию в свою смысловую структуру новых смыслов, то есть усваивать условия дискурса, порождающего или эксплуатирующего локально окрашенные смыслообразы.

Конфликтность и согласованность речевых практик города, транслирующих аксиологически значимые образы, выражает себя на уровне взаимодействия различных дискурсивных практик. Опыт наблюдения показывает, что наиболее полемически заостренным является фрагмент городской картины мира, моделируемой в текстовом пространстве политического и публицистического дискурсов. С одной стороны, активность и большое влияние на все сферы жизни человека политической коммуникации позволяет считать политический текст одним из основных источников создания городского текста – того ментально-речевого пространства, в котором формируются аксиологически значимые образы, репрезентированные в политической рекламе.

Таким образом, можно говорить о сложной семиотической природе урбанистского текста: эксплицируемая им картина мира сфрагментирована в культурных концептах и динамических вариантах концептов – мифологемах и идеологемах.

 

Библиография:

1.    Клушина публицистического текста. М.: МедиаМир, 2008.

2.    Курбатов управлять общением. Ростов н / Д.: «Феникс», 1997.

3.    Политическое шоу / Авт. – сост. Ю.М Ершов. Томск: «Компания Янсон», 2000.

 

 

Философско-правовой дискурс в аспекте социокультурных различений

 

,

д.ф.н., профессор кафедры гуманитарных

и социально-экономических дисциплин

Западно-Сибирского филиала РАП (г. Томск)

 

Современная культурная антропология ставит вопрос о «соизмеримости концептуальных структур одного дискурсивного сообщества с другим». При этом отмечается, что «мысль показательно разнообразна как продукт и удивительно однообразна как процесс» [1].

Так, формируя проблемное поле философии права, следовало бы осознавать специфику ракурса рассмотрения и, соответственно, содержательного выстраивания его с учетом различения культурных традиций и горизонтов анализа. В статье предлагается сравнительный анализ философско-правовой проблематики, разрабатываемой в современной англосаксонской традиции [2], с одной стороны, и опыт философии права, представлений в отечественной традиции, в частности в творчестве И. Ильина [3]. Внешне такое сопоставление выглядит малообоснованным – столь различны временные, культурные, социально-политические контексты, сама методология анализа. При том опыт исследования права в англосаксонской традиции разнороден, включает в себя различные школы и направления.

И тем не менее можно попытаться выявить основания для такого сопоставления. В обоих случаях это философский опыт, который принадлежит неклассической культуре ХХ-ХХI века, для которой характерны множественность культурных высказываний (религиозно-философская метафизика сосуществует с позитивистскими, реалистически ориентированными познавательными стратегиями), осознание ситуации переходности, культурной неопределенности, обращенность к поискам нового опыта. Оказавшийся в 1925 г. за пределами Родины, И. Ильин писал: «Понятно, что при свете этой новой данности многие проблемы духовной культуры и философии, особенно те, которые имеют непосредственное отношение к идеям добра и зла, наполняются новым содержанием, получают новое значение, по-новому освещаются и требуют предметного пересмотра» [3]. Но и послевоенный опыт борьбы с нацизмом стимулировал новый этап поисков в философско-правовой мысли в отношении определения способов противостояния социальному злу.

В обоих случаях должна быть отмечена практическая направленность дискурса о праве. Дж. Финнис, представитель естественной школы права, реалистически полагает, что безнравственные законы требуют уважение как элемент системы законов. «Несправедливые законы не являются законами в фокальном значении этого понятия: они не содержат одного из элементов «полноценных» законов – направленности на общее благо. Но они являются пограничными случаями законов (входят в полутень, как сказал бы Харт). Несправедливые законы (при­нятые с соблюдением формальных процедур) – это все-таки законы, они имеют юридическую силу» [2. С. 52].

Соответственно, мысль И. Ильина от «надисторичности и надсоциальности духовных первосущностей» [4.С. 372] обращается к жизненной реальности. Философ протестует против абстрактного морализаторства. «Прав тот, кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося путника, …кто вовремя ударит по руке прицеливающегося революционера, …кто выгонит из храма кощунствующих бесстыдников, …кто свяжет невменяемого и укротит одержимого злодея. Злобу ли проявит он в этом? Нет – осуждение, возмущение, гнев и подлинную волю к недопущению объективации зла» [3].

И в отечественной, и в западной традиции присутствует интуиция множественности форм опыта. И. Ильин отмечает: «Каково бы ни было последнее решение вопроса, оно не может быть практически единым или одинаковым для всех» [3]. Обсуждение философско-правовых проблем различными школами в англосаксонской традиции – это непрекращающийся диалог: «Дж. Финнис предлагает вполне убедительный вариант тео­рии естественного права, одновременно, как это видно из оп­ределения права, которое он дает, пытается учесть и подходы современного юридического позитивизма» [2. С. 54]. Одновременно напряженный нравственный посыл предполагает стремление «всё додумать и договорить» у И. Ильина, обосновывается тезис о «единственно верном ответе» у Р. Дворкина. Наконец, единым моментом является акцентированное внимание к опыту субъекта, именно субъектов правоотношений: исследуется позиция судьи; теория принятия судебных решений в центре внимания реалистической школы права, построений Р. Дворкина. У И. Ильина центральная тема – конструкция или деструкция опыта личности в процессе духовного воспитания, пробуждения и развития естественного правового чувства, или глубинные трансформации в сознании преступника или лица, противостоящего преступнику.