VI. Общетеоретические и междисциплинарные исследования. методология анализа социальных систем и взаимодействий (стр. 18 )

2. Современный юридический позитивизм рассматривает не отдельное право, а целостную правовую систему, сохраняя в качестве важнейшего критерия права идею его происхождения: право – то, что принято законодателем.

У И. Ильина система правового регулирования, помимо того, что она является элементом поддержания государственного порядка, вырастает как органическое развитие системы самовоспитания и воспитания личности, как добровольное или принудительное принятие необходимых ограничений. «Встречая отказы и запреты, наталкиваясь на стойкие пресечения, поддерживающие духовные и моральные грани личного и общественного бытия, оно (зло) стремится просочиться сквозь эти препоны, усыпить бдительность совести и правосознания, ослабить силу стыда и отвращения, принять приемлемое обличие, и если возможно, то расшатать и разложить эти живые грани, эти зиждущие формы личного духа, как бы опрокинуть и рассыпать волевые стены индивидуального Кремля. Духовное воспитание человека состоит в построении этих стен и, что еще важнее, в сообщении человеку потребности и умения самостоятельно строить, поддерживать и отстаивать эти стены» [3]. Именно способность понуждения, принуждения, заставления, пресечения дает возможность преодолеть внутренний и внешний хаос.

3. В традиции юридического позитивизма Дж. Остин осуществил разделение нормативной и аналитической юриспруденции. Последняя занимается безоценочным рассмотрением права, его понятий и структуры. Г. Харт предпринимает логический анализ юридических понятий, значимость которого предопределяется той ролью, которую играют формальные, процедурные моменты в праве.

Логическое раскрытие юридических понятий предлагает и И. Ильин, что позволяет, по его мнению, «сквозь прояснившуюся терминологию» раскрыть сущность «непредосудительного заставления» и увидеть его разновидности.

Философ различает понятия принуждение и насилие. Насилие – ценностно и аффективно окрашенный термин. Насилие – это «предосудительное заставление». Оно отлично от термина принуждение. Родовым для понятий «насилие» и «принуждение» является понятие «заставление» – «такое наложение воли на внутренний или внешний состав человек», которое стремится душу человека «понудить … или пресечь ее деятельность». Заставление может быть внутренним актом или внешним действием. Оно может быть психическим или физическим. Способность внутренне заставить себя может быть определена как самопонуждение. Физическое самозаставление есть самопринуждение. Физически и психически возможно воздействовать и на другого человека. При том физическое принуждение, поскольку оно интериоризируетсявнутренне, есть физическое понуждение. В физическом воздействии различается понуждение и пресечение. Таким образом, заставление – не тождественно насилию, угнетению, при том оно многопланово и обращено ко благу, в отличие от собственно насилия. Понятия заставление в виде понуждения, принуждения и пресечения наполняются психологическими, нравственными и религиозными коннотациями. Так, «арестуя, связывая, мучая и запирая другого, человек не может непосредственно произвести в нем желанные ему душевно-духовные изменения; он не может распорядиться другим изнутри, заменить его волю своей волей, вызвать в нем согласие, основанное на убежденности, и поведение, основанное на добровольной преданности. Человеку не дано принуждать других к подлинным деяниям, т. е. к духовно и душевно цельным поступкам; физическое воздействие на другого далеко не всегда может даже вынудить у человека какой-нибудь неприемлемый для него внешний поступок…, а духовное значение такого вынужденного внешнего поступка (напр., неискреннего исповедания, вынужденной подписи и т. д.) зависит от дальнейшего свободного признания его со стороны того, кто уступил пытке…» [3].

В результате логическая система И. Ильина приобретает выраженный антипозитивистский характер. Правовые феномены насыщаются социокультурными и духовными коннотациями.

4. Право – атрибут власти и элемент порядка. В западной традиции отчетлив либеральный контекст анализа права. Обсуждается проблема безнравственных, искажающих фундаментальные принципы общественной жизни законов. Безнравственные законы ставят под сомнение возможность их выполнения. Дж. Финнис различает фокальные – направленные на общее благо – и периферийные – несправедливые, хотя и принятые с соблюдением формальных процедур законы. Нравственные законы выражают гуманистический, личностно ориентированный, безнравственные – консервативный, охранительный потенциал правовой системы. У Р. Дворкина защита прав меньшинства приоритетна по сравнению с логикой и приоритетом правовой системы как таковой. Акцентируется мысль о том, что в некоторых областях права тема санкции маргинальна.

И. Ильин – государственник, для него «бремя государственности» – «служение, которое, по глубокому слову Петра Великого, есть подлинно "дело Божие"» [3]. Государство и общественность тождественны, а государственная воля сопрягается с героическим служением. «Государственное дело совершенно несводимо к мечу, но меч есть его последняя и необходимая опора. Тот, кто не признает меча, тот разрушает государство… Меч как символ человеческого разъединения на жизнь и смерть не есть, конечно, "нравственно лучшее" в отношении человека к человеку. Но это "нравственно нелучшее" – духовно необходимо в жизни людей. Не всякий способен взяться за меч, и бороться им, и остаться в этой борьбе на духовной высоте. Для этого нужны не худшие люди, а лучшие люди, люди, сочетающие в себе благородство и силу, ибо слабые не вынесут этого бремени, а злые изменят самому призванию меча...» [3].

Правовая – это государственническая позиция, которой противостоит выбор, несовпадающий с государственнической волей.

И. Ильин здесь далек от упрощений. Государственническая позиция может быть безнравственной, но справедливой, требующей волевого проявления охранительной способности. «Дело правителя требует не только мудрости, верности, справедливости и твердой воли, но еще и скрытности, изворотливости и умения бороться с врагами народа. Дело воина требует не только преданности, чувства чести, самообладания и храбрости, но еще и способности к убийству, к военному коварству и беспощадности» [3].

Она может быть и несправедливой, искажающей природу государственной власти. «Правитель или воин с заглушенною или извращенною совестью не нужны никому – ни делу, ни людям, ни Богу… Правители должны понимать, что если государственность начнет сводиться к шпионству за гражданами и к интриге, питая дух гражданской войны, то она погубит себя и общественную нравственность и будет уже не бороться со злом, а служить ему, но, понимая это, они не должны уничтожать ни тайную полицию, ни дипломатию, ни контрразведку, ни аппарат подавления и войны: но только все эти функции должны быть в руках честных, совестных и религиозно мыслящих людей» [3].

При всех оговорках сопряжение государственнической воли с идеей служения обеспечивает момент ее нравственного оправдания: действия власти могут быть бесчеловечны, но они необходимы как условие противостояния злу. «Поскольку государственное дело нуждается в силе, постольку каждый участник его оказывается вынужден принять волею и действием тот способ борьбы, который не является нравственно совершенным. Принимая его, человек осуществляет исход неправедный, несовершенный, несвятой, но наименее неправедный из всех возможных. Это есть не отпадение от совершенства по субъективной слабости, а отступление от совершенства по объективной необходимости и проявление субъективной силы. Человек совершает не то, что ему практически запрещено, а то, что составляет его практическую обязанность. Он творит не грех, а несет служение. И служение его, неправедное по способу действия, не может быть признано делом греховным, злым или порочным» [3].

5. Различны религиозно-нравственный контекст анализа, живое и глубокое религиозное чувство у И. Ильина, озабоченного поиском «религиозно-верного, волевого ответа на буйный напор извне идущего зла» [3], – и секулярный ракурс рассмотрения у западных философов («Финниса… критиковали за недостаточную обоснованность его списка фундаментальных благ…») [2. С. 54].

Истоки интуиций И. Ильина заложены в духовной традиции: «Всякая зрелая религия не только открывает природу "блага", но и научает борьбе со злом. Вся дохристианская восточная аскетика имеет два уклона: отрицательный – поборающий и положительный - возводящий. Это есть то самое "не во плоти воинствование" ("стратейя"), о котором разъясняет коринфянам апостол Павел». Но особенно разработано «это внутреннее сопротивление злу …у аскетических учителей восточного православия» [3].

Проработка нравственной проблематики у И. Ильина глубока и последовательна. Ценности иерархичны. Философ разводит понятия нравственного совершенства и справедливости: «совершенство и справедливость не совпадают: справедливость может быть нравственно несовершенною, а нравственное совершенство может творить несправедливость. Так, образно говоря: несправедливо солнце, одинаково изливающее свой свет на добрых и на злых, но совершенное в этом всепрощающем любвеобилии (образ всеблагого Божества); напротив, справедлив посекающий меч, …но нравственно-несовершенный в своем необходимом служении (образ не всеблагого, но героического человека)... Конечно, справедливость больше и лучше, чем несправедливость, но нравственное совершенство еще больше и еще лучше, чем справедливость. Поэтому ссылка на то, что "казнь справедлива по отношению к злодею", – не избавляет нас от основного вывода, утверждающею, что эта справедливая мзда не может и не должна признаваться нравственно-совершенным обхождением человека с человеком» [3].

6.      Тема личности по-разному звучит у И. Ильина и у западных авторов. Тема субъективного права – ключевая у западных авторов. Она активно прорабатывается в современных философско-правовых дискуссиях. В отличие от отстаиваемой Г. Хартом законодательной модели принятия судебных решений, когда решение «будет самым лучшим для общества в целом», Р. Дворкин настаивает на «модели принципов», в соответствии с которой «судящийся требует защитить право, которое он имеет», что соответствует позиции тех, кто отказывается в меньшинстве и имеет особое мнение; таковы, например, «адвокаты, пишущие апелляции на решения суда, судьи, отме­няющие решения судов низшей юрисдикции» [2. С. 65].