Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 24 )

мелочи. Главное, доходит ли то самое важное, что в нем есть.

Тут есть важное, есть настоящее, есть правда, только, похоже,

не сумел я внятно это высказать.

Он читал, читал и наблюдал за ней. Наконец-то ее задело,

подумалось ему. Руфь сидела не шевелясь, едва дыша, не. сводила

с него глаз, сама не своя от волнения, захваченная, как ему

подумалось, магией того, что он создал. Он назвал рассказ

"Приключение" и воистину возвеличил в нем приключение -- не

книжное, а настоящее приключение,--оно великий мастер задавать

свирепые задачи, ошеломить карой, ошеломить и наградой,

капризное и вероломное, оно требует немыслимого терпенья,

изнурительных дней и ночей тяжкого труда, венчает ослепительным

солнечным сиянием славы либо смертью в безвестности после

долгих скитаний, пытки жаждой и голодом или чудовищным бредом

губительной лихорадки; оно ведет -- через кровь, и пот, и тучи

жалящих насекомых, чередой мелких, низменных, связей -- к

блистательным высотам и великим свершениям.

Все это, все это и еще больше вложил Мартин в рассказ и,

глядя, как она сидит и слушает, поверил, что это ее и

взволновало. Глаза ее широко раскрылись, бледные щеки

разгорелись, и под конец ему казалось, она сейчас задохнется. А

Руфь и вправду была взволнована, но не рассказом, а им самим.

Рассказ не произвел на нее впечатления; ее взволновали могучие

токи, исходившие от Мартина, избыток силы, что переливалась

через край и захлестывала ее. Как ни странно, этими токами был

насыщен сам рассказ и через него-то пока передавалась ей сила

Мартина. Руфь ощущала только напор силы, но не догадывалась, по

какому каналу хлынула к ней эта сила, и когда казалось, будто

она захвачена тем, что он написал, ее взволновало совсем

другое: ужасающая и опасная мысль, незваная, неожиданная. Она

поймала себя на том, что ей любопытно: а каково это быть

замужем, и, осознав своеволие и пыл этой мысли, ужаснулась. Это

нескромно, так на нее непохоже. Женское естество не донимало

Руфь, до сей поры она жила в царстве грез, куда увел ее

Теннисон. И даже тончайшие намеки этого тончайшего поэта на

грубость, которая вторгалась в отношения королев и рыцарей, ей

не были внятны. Всегда она жила в полудреме, и вот жизнь

властно, повелительно стучится во все ее двери. Ум, объятый

страхом, требовал запереться на все замки и засовы, а

взбунтовавшиеся инстинкты побуждали распахнуть врата навстречу

непонятному и чудесному гостю.

Мартин, очень довольный, ждал, что она скажет. Не

сомневался, как она рассудит, и поражен был, когда услышал:

-- Это красиво. Очень красиво,-- убежденно повторила она,

чуть помедлив.

Ну да, красиво, но есть же в рассказе что-то большее, чем

просто красота, какое-то жгучее великолепие, а красота лишь

покорно ему служит. Мартин молчал, растянувшись на земле, и

перед ним недоброй тенью вырастало мрачное сомнение. Он

потерпел неудачу. Ничего он не способен высказать. Он видел

величайшее чудо, каких не много на свете, и не сумел это

передать.

-- А что вы думаете о... о лейтмотиве? -- он запнулся,

смутился, впервые употребил прежде незнакомое слово.

-- Лейтмотив нечеток,-- ответила Руфь.-- Это мой

единственный серьезный упрек. Я проследила за развитием темы,

но в рассказе слишком много ответвлений. Слишком растянуто.

Вводя столько побочных линий и обстоятельств, вы тормозите

действие.

-- Так ведь таков и есть главный лейтмотив,--торопливо

объяснил он,-- важнейший подспудный лейтмотив -- в нем

всеобщее, всечеловеческое, что проодит через весь рассказ. Я

все время пытался выявить это в сюжете, у которого тут роль

второстепенная. Я был на правильном пути, но, видно, не

справился, Не сумел передать, к чему клоню. Но со временем

научусь.

Она не могла взять в толк, о чем это он. Хоть и стала она

бакалавром искусств, а то, что он говорил, было выше ее

разумения. И, не понимая собственной ограниченности, она

полагала, что это он виноват, не умеет ясно и последовательно

выразить свою мысль.

-- Слишком многословно,-- сказала она.-- Но местами очень

красиво.

Он слышал ее голос словно издалека--спорил в эту минуту

сам с собой, читать ей "Голоса моря" или нет. Глухое отчаяние

охватило его, а Руфь смотрела на него испытующе, и ее одолевали

незваные своевольные мысли о замужестве.

-- Вам хочется славы?--внезапно спросила она.

-- Да, отчасти,-- признался Мартин.-- Это ведь тоже

увлекательно. Тут важно не то, что прославился, а сам путь к

славе. И потом, для меня слава была бы только средством достичь

кое-чего другого. По правде сказать, именно ради этого я очень

хочу славы.

-- Ради вас,-- хотел он прибавить и, наверно, прибавил бы,

откликнись она на то, что он ей прочел. Но ее поглощали другие

мысли, она соображала, на каком поприще он мог бы сделать

карьеру, и оттого не спросила, на что же он намекал, к чему в

конечном счете стремится. Карьера писателя не для него. В этом

она не сомневалась. Он доказал это сейчас своими дилетантскими

незрелыми опусами. Рассказывает он хорошо, но облечь свои мысли

и чувства в литературную форму не способен. Она сравнивала его

с Теннисоном, с Браунингом, со своими любимыми прозаиками, и,

конечно же, он безнадежно проигрывал. Однако она не сказала

всего, что думала. Странная тяга к нему заставляла медлить со

строгим приговором. В конце концов, жажда писать лишь

ребяческая слабость, со временем он ее перерастет. И тогда

посвятит себя занятиям более серьезным. И преуспеет. Наверняка.

Он такой сильный, он не может потерпеть неудачу... только бы

бросил писать.

-- Я бы хотела, чтобы вы показывали мне все, что пишете,

мистер Иден,--сказала она.

Он залился радостным румянцем. Значит, ей интересно. И по

крайней мере, она не отвергла рассказ. Иные места ей показались

красивыми, впервые он услышал слово одобрения.

-- Непременно покажу,--горячо отозвался он.-- И обещаю

вам, мисс Морз, я непременно добьюсь своего. Я знаю, я прошел

длинный путь и идти еще далеко, но я доберусь до цели, хоть

ползком, а доберусь.-- Он протянул рукопись.-- Вот "Голоса

моря". Когда вернетесь домой, я вам дам их, прочтите на досуге.

Только потом скажите начистоту, что о них думаете. Мне ведь

больше всего нужен критический разбор. И, пожалуйста, будьте

откровенны со мной!

-- Безусловно я буду откровенна,-- пообещала Руфь, пряча

неловкость, ведь она не была с ним откровенна, и навряд ли

будет вполне откровенна в следующий раз.

Глава 15

"Первый бой позади,-- сказал Мартин зеркалу десять дней

спустя.-- Но предстоит второй бой, и третий, и еще многое

множество, разве что..."

Он не договорил, оглядел свою жалкую каморку, с грустью

задержался взглядом на кипе возвращенных рукописей в больших

конвертах, что так и лежали в углу на полу. Нет марок, чтобы

снова отправить их странствовать, и вот уже неделю они все

прибывают и прибывают. А завтра, и послезавтра, и

послепослезавтра будут возвращаться еще другие, пока не

вернутся все до одной. А он не сможет отослать их снова. Он уже

на месяц опоздал с платой за взятую напрокат машинку и не может

уплатить, денег осталось только на недельную плату за стол и

жилье да на взнос в бюро по найму.

Он сел, задумчиво уставился на стол. На нем полно

чернильных пятен. Кляксы, кляксы... и вдруг ощутил самую

настоящую нежность.

--Дружище,-- сказал он столу,-- я провел с тобой немало

счастливых часов, и, в сущности, ты был мне предан. Ты ни разу

не отверг меня, ни разу не послал мне листка с незаслуженным

отказом, ни разу не пожаловался, что работаешь сверх сил.

Он уронил руки на стол, уткнулся в них лицом. У него

перехватило горло, он чуть не заплакал. И вспомнилось его

первое сражение, в шесть лет, он тогда отбивался кулаками, по

щекам бежали слезы, а его противник, двумя годами старше,

лупцевал и тузил его так, что Мартин совсем обессилел. Он упал

наконец, корчась в приступах тошноты, из носа струилась кровь,

из подбитых глаз градом катились слезы, а кольцом обступившие

их двоих мальчишки дико вопили.

-- Бедняга ты, малец,-- пробормотал он.--Опять попал в

такую же переделку. Совсем тебя измордовали.. И нет больше сил.

Картина того первого сражения еще стояла перед глазами, а

потом истаяла и ее сменяли чередой дальнейшие сражения. Через

полгода Чурбан (так прозвали того мальчишку) опять его излупил.

Но на этот раз и Мартин подбил ему глаз. Здорово получилось!

Мартину привиделись все эти сражения, одно за другим, и всякий

раз Чурбан торжествовал победу. Но Мартин никогда не удирал. И

воспоминание об этом прибавило ему сил. Он всегда оставался и

стойко переносил удары. Чурбан, злобный чертенок, никогда его

не щадил. А он держался. Не сдавался, и все тут!

Потом ему привиделся узкий проулок меж ветхими бараками.

Проулок упирался в одноэтажную кирпичную постройку, откуда

доносился мерный грохот печатных машин,-- там печатали первый

выпуск "Любознательного". Ему было в ту пору одиннадцать,

Чурбану-- тринадцать, и оба продавали "Любознательного" на

улицах. Оттого они там и оказались--ждали газету. И конечно же,

Чурбан опять на него налетел, только драка окончилась ничем,

потому что без четверти четыре двери печатного цеха

растворились и вся орава мальчишек кинулась разбирать газеты.

-- Завтра положу тебя на обе лопатки,-- услышал он

обещание Чурбана, услышал и свой тоненький, дрожащий от

накипающих слез голос, мол, завтра сразимся. И назавтра он

пришел, бегом бежал из школы, чтобы поспеть первым, на две

минуты опередил Чурбана. Мальчишки говорили, он молодец и

надавали ему советов, и толковали, как и в чем он сплоховал, и

сулили ему победу, пускай только дерется как ему сказано. И те

же мальчишки надавали советов и Чурбану. А как наслаждались

они, глядя на драку! Мартин задержался на этом воспоминании и

позавидовал: отличное представление устроили они с Чурбаном для

тех мальчишек! Драка разгорелась и длилась целых полчаса без

перерывов, пока не отворилась дверь печатного цеха.