Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 35 )

литературе, буду заниматься, и готовиться к серьезному

литературному труду. Мне и самому удивительно, какой я уже

прошел путь! Поначалу, когда я пробовал писать, мне писать было

не о чем, разве что о каких-то пустячных случаях из моей жизни,

и я не умел их толком понять и оценить. Ведь мыслей у меня не

было... В самом деле не было. Слов для мыслей и то не было.

Пережил я немало, но все это оставалось множеством лишенных

смысла картинок. А потом я стал набираться знаний и новых для

меня слов, и пережитое оказалось уже не просто множеством

картин. Все по-прежнему было ярко и зримо, но я еще и научился

понимать то, что вижу. Вот тогда я и начал писать

по-настоящему, "Приключение", "Радость", "Выпивка", "Вино

жизни", "Толчея", любовный цикл и "Голоса моря"-- это

настоящее. Я напишу и еще такое и лучше, но писать буду в

свободное время. Теперь я больше, не витаю в облаках. Сперва

поденщина и заработок, а уж потом шедевры. Я написал вчера

вечером полдюжины шуточек для юмористических еженедельников,

просто чтобы показать тебе, а когда собрался спать, мне вдруг

вздумалось на пробу написать триолет, тоже шуточный, и за час я

их сочинил четыре. Оплачивают их, должно быть, по доллару за

штуку. Четыре доллара за то, что пришло в голову перед сном.

Этому, конечно, грош цена, работенка скучная и дрянная, но

не скучней и не дрянней, чем корпеть над бухгалтерскими книгами

за шестьдесят долларов в месяц-- до самой смерти складывать

колонки бессмысленных цифр. И потом, эта писанина все же как-то

связана с литературой и оставляет мне время писать настоящее.

-- Но что пользы писать настоящее, эти твои шедевры? --

требовательно спросила Руфь.-- Ты ведь не можешь их продать.

-- Ну нет, могу,-- начал Мартин, но Руфь его перебила:

-- Вот ты назвал все эти вещи, ты считаешь их хорошими, но

ведь ни одну не напечатали. Нельзя нам пожениться и жить на

шедевры, которые не продаются.

-- Тогда мы поженимся и станем жить на триолеты, они-то

будут продаваться,-- храбро заверил он, обнял любимую и

притянул к себе, однако Руфь осталась холодна.

-- Вот послушай,-- с напускной веселостью продолжал

Мартин.-- Не искусство, зато доллар.

Отлучился я кстати,

А ко мне между тем

Заявился приятель,

Думал денег занять он --

И напрасно совсем:

Он явился некстати

И отбыл ни с чем.1

Веселенький ритм этих стишков никак не вязался с унынием,

которое проступило на лице Мартина, когда он кончил. Вызвать

улыбку у Руфи ему не удалось. Она смотрела на него серьезно, с

тревогой.

1 Перевод стихов здесь и далее Н. Галь.

-- Может быть, это и доллар,-- сказала она,-- но это

доллар шута, плата клоуну в цирке. Неужели ты не понимаешь,

Мартин, для тебя это унизительно. Я хочу, чтобы человек,

которого я люблю и уважаю, занимался чем-то более достойным и

утонченным, чем сочинение шуточек и жалких виршей.

-- Ты хочешь, чтобы он походил... допустим, на мистера

Батлера? -- подсказал Мартин.

-- Я знаю, что ты не любишь мистера Батлера...

-- Мистер Батлер человек как человек,-- прервал Мартин.--

Мне только не нравится, что у него несварение желудка. Но хоть

убей, не вижу разницы, сочинять ли шуточки и забавные стишки,

или печатать на машинке, писать под диктовку и вести конторские

книги. Все это средства, не цель. По-твоему, я должен начать со

счетовода, чтобы потом стать преуспевающим адвокатом или

коммерсантом. Я же хочу начать с литературной поденщины, а

затем стать настоящим писателем.

-- Разница есть,-- настаивала Руфь.

-- Какая же?

-- Так ведь твои хорошие работы, те, которые ты сам

считаешь хорошими, ты не можешь продать. Ты пытался, сам

знаешь, но редакторы их не покупают.

-- Руфь, милая, дай мне время,-- взмолился он.--

Ремесленная работа-- это же ненадолго, я не отношусь к ней

серьезно. Дай мне два года. За это время я добьюсь успеха, и

редакторы будут рады купить мои настоящие работы. Я знаю, что

говорю, я верю в себя. Я знаю, на что способен, знаю теперь и

что такое литература, знаю, какую труху поставляют изо дня в

день бездарные щелкоперы,-- и знаю, что через два года выйду на

прямую дорогу к успеху. А дельцом мне не стать, коммерсант из

меня никакой. Не по душе мне это. По-моему, все это-- скучное,

тупое, мелочное торгашество, путаница и обман. Да что говорить,

не гожусь я для этого. Дальше конторщика я не продвинусь, а

конторщик получает гроши, какое тогда у нас с тобой может быть

счастье? Я хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее на свете, и

откажусь от этого только во имя чего-то, что будет еще лучше. И

я непременно добьюсь этого, добьюсь всего самого лучшего. Рядом

с доходом преуспевающего писателя деньги мистера Батлера --

просто мелочь. Нашумевшая книга приносит от пятидесяти до ста

тысяч долларов,-- иногда больше, иногда меньше, но, как

правило, примерно столько.

Руфь молчала, она была явно разочарована.

-- Ну как? -- спросил Мартин.

-- Я надеялась и рассчитывала на другое. Я думала и

продолжаю думать, что тебе лучше всего изучить стенографию-- на

машинке ты печатать умеешь-- и пойти служить в контору к папе.

Ты очень способный, и я уверена, из тебя выйдет превосходный

адвокат.

Глава 23

Оттого что Руфь не верила в него как в писателя, она

ничего не утратила в его глазах. За эти каникулы-- короткую

передышку, которую он себе позволил, Мартин немало часов

разбирался в своих мыслях и чувствах и потому многое узнал о

себе. Он понял, что красота ему милее славы, а славы он ищет

главным образом из-за Руфи. Именно ради нее жаждет он славы. Он

хочет стать знаменитостью, "преуспеть", как он это назвал,--

чтобы любимая могла им гордиться, сочла его достойным себя.

Сам же он страстно любил красоту, и радость, которую

получал, служа ей, была ему достаточной платой. А еще, превыше

красоты, он любил Руфь. Нет на Свете ничего прекраснее любви,

думал он. Любовь-- это она совершила в нем переворот,

неотесанного матроса пристрастила к книгам, сделала его

художником, и оттого для Мартина она была прекрасней и выше

учения, прекрасней и выше занятий искусством. Он уже заметил,

что мыслит глубже и шире, чем Руфь, чем Норман с Артуром и их

отец. Несмотря на все преимущества университетского

образования, вопреки ее званию бакалавра искусств он превзошел

ее в силе интеллекта, и умственный багаж, который он накопил

примерно за год самоучкой, позволил ему теперь так глубоко

разбираться в мире, в искусстве и в жизни, как Руфь и мечтать

не могла.

Все это Мартин понимал, но это никак не мешало ни его

любви к Руфи, ни ее любви к нему. Слишком прекрасна, слишком

благородна любовь, слишком он ей верен, чтобы запятнать свое

чувство, осуждая за что-то любимую. Не все ли равно для любви,

что Руфь по-иному смотрит на искусство, на то, как следует себя

вести, на Французскую революцию, на избирательные права для

женщин? Это все детища ума, а любовь не знает логики, она выше

разума. Не может он принижать любовь. Он боготворит ее. Любовь

пребывает на вершинах, над долинами разума. Это существованье

возвышенное, венец бытия, и редкому человеку она дается.

Философы-позитивисты, чье ученье Мартин предпочитал другим,

разъяснили ему биологический смысл любви, и, продолжая цепь их

тончайших научных рассуждений, он пришел к мысли, что в любви

человеческий организм достигает высшей цели своего

существования, в любви не должно сомневаться, ее надо принимать

от жизни как величайшую награду. Блажен, кто любит, больше всех

живущих дано ему, и радостно было думать о "без памяти

влюбленном", что пренебрегает всем земным -- богатством, и

здравомыслием, общественным мнениям и рукоплесканьями и даже

самой жизнью и "все отдает за поцелуй".

Многое из этого Мартин успел продумать прежде, кое-что

продумал потом. Между тем он работал, не оставляя себе времени

на отдых, за исключением часов, что проводил с Руфью, и жил

по-спартански. Два с половиной доллара он платил за комнатушку,

которую снимал у португалки Марии Сильва, вдовы, лихой бабы,

она тяжко трудилась, а нрав у нее был и того тяжелей, и

ухитрялась с грехом пополам прокормить целую ораву ребятишек, а

горе и усталость порой заливала дешевым некрепким вином-- брала

галлон за пятнадцать центов в погребке, на углу. Поначалу

Мартин возненавидел эту бабу и ее сквернословие, но глядя, как

мужественно она борется с нищетой, стал ею восхищаться. В

домишке было четыре комнаты на всю семью; когда въехал Мартин,

осталось три. Одна, гостиная,-- веселая от пестрого половика из

крашеной пряжи, но и печальная от карточки с извещением о

похоронах и от фотографии одного из многочисленных умерших

Марииных младенцев в гробу-- предназначалась только для приема

гостей. Шторы в ней всегда были спущены, а Марииной босоногой

команде строго-настрого заказано было ступать в эти священные

пределы, кроме особо торжественных случаев. Стряпала она в

кухне, там же все ели, там она еще и стирала, крахмалила и

гладила всю неделю напролет, кроме воскресенья, ибо основной

доход ей приносила стирка на более состоятельных соседей.

Оставалась спальня, такая же крохотная, как комнатушка Мартина,

и там теснились и ночевали сама Мария Сильва и семеро детишек.

Мартин не уставал дивиться этому чуду-- как они там умещаются.

Каждый вечер из-за тонкой перегородки ему слышно было во всех

подробностях, как они укладываются, визжат, и ссорятся, и

тихонько щебечут, и сонно чирикают, будто пичуги. Другим

источником дохода Марии были коровы, она держала двух, утром и

вечером доила, а днем они незаконно добывали себе пропитание--

щипали травку на пустырях и по обочинам тротуаров, всегда под

охраной одного или нескольких ее оборванных мальчишек, причем

главная забота пастушат была устеречь коров от фараона.

В своей комнатушке Мартин жил, спал, занимался, писал и

вел хозяйство. У единственного окна, что выходило на крыльцо,

стоял кухонный столик, служивший Мартину и письменным столом, и