Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 60 )

-- Грошовое остроумие,-- негромко заговорил он.-- Впервые

я услышал эту фразу в Муниципальном парке из уст рабочего,

который должен бы соображать получше. С тех пор я часто ее

слышал, и от этой трескучей фразы меня каждый раз тошнит.

Постыдились бы! Слышать имя этого благородного, великого

человека из ваших уст--все равно что увидеть каплю росы в

выгребной яме. Вы омерзительны.

Это было как гром среди ясного неба. Судья Блаунт свирепо

уставился на Мартина, весь побагровел, словно его вот-вот

хватит удар, и в комнате воцарилась гробовая тишина. Мистер

Морз втайне ликовал. Дочь явно шокирована. Что и требовалось;

наконец-то проявилась хулиганская натура этого молодчика,

которого он невзлюбил.

Рука Руфи умоляюще сжала под столом руку Мартина, но он

уже закусил удила. Его бесили претензии и фальшь этих

неспособных мыслить господ, что занимают высокие посты. Член

Верховного суда штата! Всего каких-нибудь два года назад он,

Мартин, взирал из болота на таких вот знаменитостей и почитал

их богами.

Судья Блаунт пришел в себя и попытался продолжать,

обращаясь к Мартину с подчеркнутой учтивостью, что, как понял

Мартин, делалось ради дам. И Мартин еще сильней разозлился.

Неужто в мире вовсе не осталось честности?

-- Где вам спорить со мной о Спенсере!--воскликнул

Мартин.-- Вы знаете его не лучше, чем его соотечественники.

Понимаю, это не ваша вина. Таково уж презренное невежество

нашего времени. Сегодня вечером, по дороге сюда, я столкнулся с

его образчиком, я читал статью Сейлиби о Спенсере. Вам не

мешало бы ее прочесть. Она доступна. Можете купить в любом

книжном магазине или взять в библиотеке. Вас бы разобрал стыд,

ваше невежество, ваши оскорбления и мелочные нападки на

благородного человека -- сущие пустяки перед тем, что наворотил

Сейлиби. Это уж такой стыд и срам, что ваша постыдная болтовня

по сравнению с ним невинный лепет.

Некий философ-академик, недостойный дышать одним воздухом

со Спенсером, назвал его "Философом недоучек". Сомневаюсь, чтоб

вы прочли хоть десять страниц Спенсера, но существовали критики

-- и, надо думать, поумнее вас,-- которые прочли из него не

больше вашего и, однако, посмели заявить, будто в его

сочинениях нет ни одной дельной мысли,-- и это о Спенсере, чей

гений наложил печать на все научные исследования, на все

современное мышление, о человеке, который стал отцом

психологии, который произвел переворот в педагогике, так что

сегодня сынишку французского крестьянина обучают грамоте и

арифметике, следуя принципам Спенсера. И это презренное

комариное племя набрасывается на него, оскорбляет его память, а

само кормится его идеями, применяет их в жизни. Ведь тем

немногим, что осело у них в мозгах, они прежде всего обязаны

Спенсеру. Не будь Спенсера, у этих ученых попугаев не оказалось

бы и малой толики подлинного знания.

И однако даже ректор Фербенкс из Оксфорда, человек, чье

положение повыше вашего, судья Блаунт, сказал, что потомки

отвергнут Спенсера, скорее назвав его мечтателем и поэтом, чем

мыслителем. Да вся эта шатия сплошь -- болтуны и брехуны. Один

изрек: "Основные начала" не вовсе лишены литературных

достоинств". А другие заявляли, что он не оригинальный

мыслитель, а просто усердный труженик. Болтуны и брехуны!

Болтуны и брехуны!

Мартин круто оборвал свою речь, ив комнате воцарилась

мертвая тишина. В семье Руфи судью Блаунта почитали как

человека влиятельного и достигшего высокого положения, и

вспышка Мартина всех ужаснула. Остаток вечера прошел как на

похоронах, судья Блаунт и мистер Морз беседовали только друг с

другом, общий разговор никак не клеился. А потом, когда Руфь

осталась наедине с Мартином, разразилась буря.

-- Ты невыносим,-- рыдала она. Но его гнев еще не потух, и

он продолжал бормотать:

-- Скоты! Скоты!

Руфь сказала, что он оскорбил судью.

-- Сказав ему правду в глаза? -- возразил Мартин.

-- Мне все равно, правда это или неправда,-- настаивала

она.-- Существуют границы приличия, и ты не имеешь права никого

оскорблять.

-- А тогда какое право у судьи Блаунта оскорблять правду?

-- резко спросил Мартин.--Уж конечно, нападать на правду куда

предосудительней, чем оскорбить ничтожество вроде этого

Блаунта. А он поступил еще хуже. Он чернил мя великого,

благородного человека, которого уже нет в живых. Ах скоты!

Скоты!

Мартин снова разъярился, слишком много было для этого

причин, и Руфь пришла в ужас. Никогда еще не видела она его в

такой ярости и не могла понять этого непостижимого

сумасбродства. И однако к ужасу примешивалось восхищение,

которое все еще влекло ее к Мартину, и вот она прислонилась к

нему, и в этот миг наивысшего напряжения обняла его за шею. Она

была уязвлена и возмущена его выходкой и, однако, трепеща,

прильнула к нему, а он, обнимая ее, бормотал: "Скоты! Скоты!" И

потом, все еще обнимая ее, сказал:

-- Руфь, милая, я больше не буду у вас обедать и портить

твоим настроение. Они меня не любят, зачем же мне им

навязываться, раз я им не по вкусу. И ведь они мне тоже не по

вкусу. Тьфу! Мне от них тошно. И подумать только, до чего я был

глуп--.воображал, если кто занимает высокие посты и живет в

красивых домах и у него есть образование и счет в банке,

значит, это люди достойные!

Глава 38

-- Пошли! Идемте к здешним социалистам! Так говорил

Бриссенден, еще слабый после кровохарканья, которое произошло

полчаса назад, второй раз за три дня. И, верный себе, осушил

зажатый в дрожащих пальцах стакан виски.

-- Да на что мне социализм? -- вскинулся Мартин.

-- Постороннему тоже можно произнести речь, дается пять

минут,-- уговаривал больной.-- Заведитесь и выскажитесь.

Скажите им, почему вы противник социализма. Скажите, что вы

думаете о них и об их сектантской этике. Обрушьте на них Ницше,

и получите за это взбучку. Затейте драку. Им это полезно. Им

нужен серьезный спор, и вам тоже. Понимаете, я хотел бы, чтобы

вы стали социалистом прежде, чем я помру. Это придаст смысл

вашей жизни. Только это и спасет вас в пору разочарования, а

его вам не миновать.

-- Для меня загадка, почему вы, именно вы,

социалист,--размышлял Мартин.--Вы так ненавидите толпу. Ну что

в этой черни может привлечь вашу душу завзятого эстета. Похоже,

социализм вас не спасает.--И он укоризненно показал на стакан,

Бриссенден снова наливал себе виски.

-- Я серьезно болен,--услышал он в ответ.-- Вы--дело

другое. У вас есть здоровье и многое, ради чего стоит жить, и

надо покрепче привязать вас к жизни. Вот вы удивляетесь, почему

я социалист. Сейчас объясню. Потому что социализм неизбежен;

потому что современный строй прогнил, вопиюще противоречит

здравому смыслу и обречен; потому что времена вашей сильной

личности прошли. Рабы ее не потерпят. Их слишком много, и

волей-неволей они повергнут наземь так называемую сильную

личность еще прежде, чем она окажется на коне. Никуда от них не

денешься, и придется вам глотать их рабскую мораль. Признаюсь,

радости мало. Но все уже началось, и придется ее заглотать. Да

и все равно вы с вашим ницшеанством старомодны. Прошлое есть

прошлое, и тот, кто утверждает, будто история повторяется,

лжет. Конечно, я не люблю толпу, но что мне остается, бедняге?

Сильной личности не дождешься, и я предпочту все. что угодно,

лишь бы всем не заправляли нынешние трусливые свиньи. Ну ладно,

идемте. Я уже порядком нагрузился и, если посижу здесь еще

немного, напьюсь вдрызг. А вам известно, что сказал доктор... К

черту доктора! Он у меня еще останется в дураках.

Был воскресный вечер, и в маленький зал до отказа набились

оклендские социалисты, почти сплошь рабочие. Оратор, умный

еврей, вызвал у Мартина восхищение и неприязнь. Он был сутулый,

узкоплечий, с впалой грудью. Сразу видно: истинное дитя трущоб,

и Мартину ясно представилась вековая борьба слабых, жалких

рабов против горстки властителей, которые правили и будут

править ими до конца времен. Этот тщедушный человек показался

Мартину символом. Вот олицетворение всех слабых и незадачливых,

тех, кто, согласно закону биологии, гибли на задворках жизни.

Они не приспособлены к жизни. Несмотря на их лукавую философию,

несмотря на муравьиную склонность объединять свои усилия.

Природа отвергает их, предпочитая личность исключительную. Из

множества живых существ, которых она щедрой рукой бросает в

мир, она отбирает только лучших. Ведь именно этим методом,

подражая ей, люди выводят скаковых лошадей и первосортные

огурцы. Без сомнения, иной творец мог бы для иной вселенной

изобрести метод получше; но обитатели нашей вселенной должны

приспосабливаться к ее миропорядку. Разумеется, погибая, они

еще пробуют извернуться, как изворачиваются социалисты, как вот

сейчас изворачиваются оратор на трибуне и обливающаяся потом

толпа, когда они тут все вместе пытаются изобрести новый способ

как-то смягчить тяготы жизни и перехитрить свою вселенную.

Так думал Мартин, и так он и сказал, когда Бриссенден

подбил его выступить и задать всем жару. Он повиновался и, как

было здесь принято, взошел на трибуну и обратился к

председателю. Он начал негромко, запинаясь, на ходу формулируя

мысли, которые закипели в нем, пока говорил тот еврей. На таких

собраниях каждому оратору отводили пять кинут; но вот время

истекло, а Мартин только еще разошелся и ударил по взглядам

социалистов разве что из половины своих орудий. Он

заинтересовал слушателей, и они криками потребовали, чтобы

председатель продлил Мартину время. Они увидели в нем

достойного противника и ловили каждое его слово. Горячо,

убежденно, без обиняков, нападал он на рабов, на их мораль и

тактику и ничуть не скрывал от слушателей, что они и есть те

самые рабы. Он цитировал Спенсера и Мальтуса и утверждал, что

все в мире развивается по законам биологии.

-- Итак,-- наконец подвел он итог.-- Государство,

состоящее из рабов, выжить не может. Извечный закон

эволюционного развития действителен и для общества. Как я уже