Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 50 )

Руфь.

Все стало ясно, и Мартин был подавлен, жизнь вдруг стала

беспросветной, он даже забыл о предло-

341

жении Руфи, об этой ее попытке уговорить его пойти

служить. А она, не решаясь больше настаивать, готова была ждать

ответа, пока не понадобится снова спросить о том же.

Долго ждать не пришлось. Мартину тоже было о чем ее

спросить. Он хотел понять, верит ли она в него по-настоящему, и

не прошло и недели, как оба получили ответ. Мартин ускорил

события-- прочел Руфи свой "Позор солнца".

-- Почему бы тебе не стать репортером?-- спросила она,

когда он дочитал до конца.-- Ты так любишь писать, и я уверена,

ты бы добился успеха. Был бы видным журналистом, человеком с

именем. Есть же замечательные специальные корреспонденты. Они

прекрасно зарабатывают и разъезжают по всему свету. Куда их

только не посылают-- и в сердце Африки, как Стенли, и брать

интервью у папы римского, и в Тибет, в места, где не бывал ни

один исследователь.

-- Значит, мой этюд тебе не понравился?-- вместо ответа

спросил Мартин.-- По-твоему, я могу показать себя в

журналистике, но не в литературе?

-- Нет-нет, конечно, понравился. Очень хорошо написано. Но

боюсь, для читателя это слишком сложно. Для меня, во всяком

случае, сложно. Звучит прекрасно, но непонятно. Твой научный

жаргон до меня не доходит. Ты всегда слишком увлекаешься,

милый, и, наверно, разобрался в таких вещах, в которых и я и

другие разобраться неспособны.

-- Вероятно, тебе мешает философская терминология,--

только и мог сказать Мартин.

Он прочитал ей сейчас самое зрелое из всего, что

когда-либо продумал и высказал на бумаге, он еще не остыл от

волнения, и приговор Руфи ошеломил его.

-- Как бы плохо это ни было написано, неужели тебе совсем

не интересно?-- допытывался он.-- Неужели не интересна сама

мысль?

Руфь покачала головой.

-- Нет, это так непохоже на все, что я читала раньше. Я

читаю Метерлинка и понимаю его...

-- Мистицизм его понимаешь? -- не удержался Мартин.

-- Да, а вот твоя статья, ты ведь как будто нападаешь на

него, этого я не понимаю. Конечно, что касается

оригинальности...

242

Мартин нетерпеливо махнул рукой, но смолчал. А потом вдруг

спохватился, что Руфь все говорит, говорит уже давно.

-- В конце концов, писательство было твоей забавой,--

говорила она.-- Право же, ты забавлялся достаточно долго. Пора

принять жизнь всерьез -- нашу с тобой жизнь, Мартин. До сих пор

ты жил только для себя.

-- Ты хочешь, чтобы я пошел служить? -- спросил он.

-- Да. Папа предложил тебе...

-- Это я понял,-- перебил Мартин,-- но я хочу знать, ты

что, больше в меня не веришь?

Руфь молча сжала его руку, глаза ее затуманились.

-- В твое писательство, милый,-- призналась она чуть

слышно.

-- Ты читала множество моих вещей,-- резко продолжал он.--

Что ты о них думаешь? Они безнадежно плохи? А если сравнить с

тем, что пишут другие?

-- Но других печатают, а твое... твое нет.

-- Это не ответ. По-твоему, литература вовсе не мое

призвание?

-- Тогда я отвечу.-- Руфь собралась с духом.-- Я не думаю,

что ты создан писателем. Прости меня, милый. Ты заставил меня

сказать это прямо. И ты ведь знаешь, в литературе я разбираюсь

лучше тебя.

-- Да, ты бакалавр изящных искусств,-- раздумчиво сказал

Мартин,-- должна бы разбираться... Но я еще не все сказал,--

продолжал он после тягостного для обоих молчания.-- Я знаю, на

что способен. Никто не знает этого лучше меня. Я добьюсь

успеха. Меня не остановишь. Мысли так и кипят во мне, ждут

воплощения в стихах, в прозе, в статьях. Нет, я не прошу, чтобы

ты поверила в это. Не прошу верить ни в меня, ни во все то, что

я пишу. Об одном прошу: люби меня и верь в любовь.

Год назад я просил тебя дать мне два года. Один мне еще

остался. И я верю, клянусь тебе, еще до того, как он кончится,

я добьюсь успеха. Помнишь, ты когда-то сказала: чтобы стать

писателем, мне надо пройти через ученичество. Что ж, я и

прошел. Я гнал вовсю, я уложился в недолгий срок. В конце пути

ждала меня ты, и я не давал себе поблажки. Я забыл, что значит

спокойно уснуть, понимаешь?

243

Поспать всласть и проснуться, просто оттого что

выспался,-- как давно я этого не знаю. Теперь меня поднимает

будильник. Я завожу будильник на тот или иной час, смотря по

тому, раньше или позже лег, и это последние мои осмысленные

движения-- завожу будильник, гашу лампу и проваливаюсь в сон.

Если за чтением я начинаю клевать носом, я откладываю

серьезную книгу и берусь за более легкую. А если начинаю

засыпать и над ней, бью кулаком по голове-- гоню сон. Где-то я

читал про человека, который боялся уснуть. Да, у Киплинга.

Человек этот приспособил шпору-- когда засыпал, в обмякшее тело

впивалось стальное острие. Ну, и я сделал то же самое. Я смотрю

на часы и решаю не убирать свою шпору до полуночи, или до часу,

или до двух. И если засыпаю раньше времени, она меня

пришпоривает. Месяцами я спал со шпорой. Я дошел до того, что

пять с половиной часов сна стали мне казаться непозволительней

роскошью. Теперь я сплю четыре часа. Я изголодался по сну.

Бывает, от недосыпа я брежу наяву, бывает, меня соблазняет

смерть-- ее покой и сон, бывает, меня преследуют строки

Лонгфелло:

Молчаливо глубокое море, Все в нем спит без тревоги и

горя. Только шаг -- в тишину, в глубину -- И ко дну-- и навеки

усну.

Это, разумеется, чепуха. Просто сдают нервы, переутомлен

мозг. Но ведь главное-- ради чего все это? Ради тебя. Чтобы

сократить срок ученичества. Чтобы поторопить Успех. Теперь

ученичество окончено. Я знаю, как снаряжен. Даю голову на

отсечение, каждый месяц я узнаю больше, чем обычный студент

колледжа за год. Я это знаю, поверь. Я не стал бы тебе все это

рассказывать, но мне позарез необходимо, чтобы ты меня поняла.

Это не похвальба. Мое мерило -- книги. Сегодня твои братья --

дикари, невежды по сравнению со мной, столько знаний я выжал из

книг, пока они спали. Было время, я хотел прославиться. Сейчас

слава меня мало заботит. Мне нужна ты, по тебе я изголодался

больше, чем по еде, по одежде, по признанию. Есть у меня мечта:

положить голову тебе на грудь и спать долго, долго... года не

пройдет, и мечта моя сбудется.

244

Исходящая от Мартина сила волна за волной обдавала Руфь, и

как раз тогда, когда он был всего упорней, неподатливей, ее

всего неодолимей влекло к нему. Неукротимая заразительная

энергия трепетала сейчас страстью в его голосе, сверкала в

глазах всей мощью ума и бьющей через край жизни. В этот миг на

один только миг уверенность Руфи дала трещину, и в просвет она

увидела подлинного Мартина Идена, великолепного, непобедимого;

и как бывают минуты слабости у дрессировщика, так и Руфь на миг

усомнилась было, сумеет ли приручить этого неистово самобытного

человека. -

-- И еще одно,-- стремительно продолжал Мартин-- Ты меня

любишь. Но почему? Как раз за то, что, есть во мне и что

заставляет меня писать. Любишь, потому что я в чем-то не такой,

как мужчины, которых ты знала и могла бы полюбить. Я не создан

для

конторы или бухгалтерии, для торгашеского крохоборства и

всяческого крючкотворства. Заставь меня заняться всем этим--

стать таким, как все эти люди, выполнять ту же работу, дышать

тем же воздухом, исповедовать те же взгляды,-- и ты уничтожишь

разницу между нами, уничтожишь меня, уничтожишь именно то во

мне, что любишь. Я жив тем, что жажду писать. Будь я заурядный

болван, я бы не захотел писать, а ты бы не захотела меня в

мужья.

-- Но ты забываешь,-- прервала Руфь, быстрый ум ее

мгновенно уловил нехитрую параллель: -- Всегда были

чудаки-изобретатели, одержимые несбыточными мечтами, пытались,

например, изобрести вечный двигатель, а их семьи из-за этого

голодали. Несомненно, жены любили их и страдали вместе с ними и

за них, но не за сумасбродное увлечение каким-нибудь вечным

двигателем, а вопреки ему.

-- Верно,-- был ответ.-- Но не все изобретатели были

чудаками, иные голодали, стараясь изобрести вещи полезные и

осуществимые, и, как известно, иногда им это удавалось. Право

же, я не стремлюсь к невозможному...

-- Ты сам называл это "достичь невозможного",-- вставила

Руфь.

-- Это же не буквально. Я стремлюсь к тому, что удавалось

другим до меня,-- писать и зарабатывать этим на хлеб.

245

Руфь промолчала, и это подхлестнуло Мартина.

-- Значит, по-твоему, моя цель такая же несбыточная мечта,

как вечный двигатель?-- спросил он.

Руфь сжала его руку-- ласково, с нежностью матери,

жалеющей обиженного ребенка, и для Мартина это было внятным

ответом. А для Руфи он в ту минуту и правда был лишь обиженный

ребенок, одержимый, стремящийся к невозможному.

К концу разговора она опять напомнила, как настроены

против него ее отец и мать.

-- Но ты меня любишь?-- спросил Мартин.

-- Да! Да! -- воскликнула Руфь.

-- А я люблю тебя, не их, и пускай делают что хотят, мне

все равно.-- В голосе Мартина звучало торжество.-- Я верю в

твою любовь, и не страшна мне их враждебность. В этом мире все

может сбиться с дороги, только не любовь. Любовь не станет на

ложный путь, разве что она малодушный недокормыш.

Глава 31

Мартин случайно встретил на Бродвее свою сестру,-- случай

оказался счастливый, хотя Мартин и растерялся. Гертруда ждала

на углу трамвая и первая увидела брата, заметила, какое у него

напряженное, исхудалое лицо, какое отчаяние и тревога в глазах.

Мартина и вправду терзали тревога и отчаяние. Он только что был

у ростовщика, пытался выжать еще немного денег за велосипед, но

тщетно. С наступлением дождливой осени Мартин заложил

велосипед, а черный костюм придержал.

-- У вас еще есть черный костюм,-- отвечал ему ростовщик,

который знал на память все его имущество.-- Не вздумайте

сказать, что вы заложили костюм у этого еврея Липки. Потому что

тогда...

Вид у него был угрожающий, и Мартин поспешно воскликнул:

-- Нет-нет, костюм у меня. Но он мне нужен для одного

дела.

-- Прекрасно,-- сказал процентщик помягче.-- И мне он