Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 71 )

и стал вспоминать, как у него в кабинете Мартина исключали из

школы за драку.

-- Я прочел в журнале твой "Колокольный звон", уже давно

прочел,-- сказал он.-- Хороший рассказ, не хуже Эдгара По.

Великолепно, сказал я тогда, великолепно!

"Да, и с тех пор ты дважды проходил мимо меня на улице и

не узнавал меня,-- едва не сорвалось у Мартина. -- Оба раза я

был голоден и шел к ростовщику. И однако моя работа была уже

сделана. Тогда ты меня не узнавал. Почему же узнал теперь?"

-- Я как раз на днях сказал жене, хорошо бы тебе

как-нибудь у нас отобедать,-- говорил меж тем инспектор.-- И

она совершенно согласна со мной. Да, совершенно согласна.

-- Отобедать? -- резко переспросил, чуть не крикнул

Мартин.

-- Ну да, да, отобедать... просто разделить скромную

трапезу со старым инспектором, негодник,-- беспокойно залепетал

он и робко ткнул Мартина в бок, пытаясь изобразить дружескую

шутливость.

Мартин пошел прочь ошеломленный. На углу он остановился и

растерянно поглядел вокруг.

-- Провалиться мне на этом месте! -- пробормотал он

наконец.-- Да старик меня испугался.

Глава 45

Однажды к Мартину пришел Крейс, один из тех, которые из

"настоящего теста"; и Мартин радостно потянулся к нему, в ответ

же получил пылкий подробный рассказ о некой затее, достаточно

сумасбродной, чтобы заинтересовать скорее романиста, чем

человека с деньгами. Посреди объяснений Крейс ненадолго

замолчал и вдруг заявил, что из большей части "Позора солнца"

ясно -- Мартин спятил.

-- Но я к вам пришел не философию разводить,-- тут же

продолжал Крейс.-- Мне вот что надо знать:

вложите вы в это предприятие тысячу долларов? -- Нет, не

вложу, во всяком случае, не настолько уж я спятил,-- ответил

Мартин. -- Но я сделаю другое. Когда-то я провел у вас самый

замечательный вечер в моей жизни. Вы дали мне то, чего не

купишь за деньги. Теперь у меня есть деньги, и они для меня

ничего не значат. Я охотно уделю вам тысячу долларов, которые

вовсе не ценю, за то, что вы дали мне в тот вечер и что

бесценно. У вас нет денег. У меня их больше чем достаточно. Вам

они нужны. За ними вы и пришли. Незачем их выманивать

хитростью. Вот, возьмите.

Крейс не выразил удивления. Сложил чек, спрятал в карман.

-- На таких условиях я готов подписать договор и

обеспечить вам сколько угодно подобных вечеров,-- сказал он.

-- Слишком поздно,-- Мартин покачал головой. -- Тот вечер

для меня единственный и неповторимый. Я побывал в раю. Для

вас-то, понятно, такое в порядке вещей. Для меня все было

иначе. Никогда уже мне не подняться на такие высоты. С

философией я покончил. Больше и слышать о ней не хочу.

-- Первый раз в жизни заработал на своей философии, --

заметил Крейс, задержавшись в дверях. -- И опять мои акции

упали до нуля.

Как-то мимо Мартина по улице проехала миссис Морз, она

улыбнулась ему и кивнула. Он улыбнулся в ответ и приподнял

шляпу. Встреча ничуть его не задела. Месяцем раньше ему стало

бы противно, а может быть, и любопытно, и он стал бы гадать, о

чем подумала в ту минуту миссис Морз. Теперь же он просто не

обратил внимания на эту встречу. Он тут же о ней забыл. Забыл,

как забывал, пройдя мимо, о здании Центрального банка или

муниципалитета. И однако ум его не знал ни минуты передышки.

Мысль опять и опять шла по одному и тому же кругу. Средоточием

этого круга оставалось одно: "Моя работа была уже сделана"; вот

что непрестанно точило его. Эта мысль завладевала им поутру,

едва он просыпался. По ночам она отравляла его сны. Все, что

происходило вокруг, если только он вообще это замечал, тотчас

связывалось с мыслью: "Моя работа была уже сделана". Тропа

безжалостной логики вела его к заключению, что он -- никто,

ничто. Март Иден лихой парень, и Март Иден матрос -- вот это

был он, живой, настоящий; но Мартина Идена знаменитого писателя

на свете не было. Мартин Иден знаменитый писапризрак,

выдумка черни, стадным мышлением черни втиснутая в живого, из

плоти и крови, Марта Идена, лихого парня и матроса. Но его не

проведешь. Он не идол, которому поклоняется толпа, вместо

жертвенных даров преподнося ему обеды. Не так он глуп.

Он читал про себя в журналах, вглядывался в напечатанные

там свои фотографии, и под конец ему начинало казаться, что и

лицо это-- не его. Он тот парень, который жил, и трепетал от

восторга, и любил; был беззаботен, легко сносил всяческие

неурядицы и прощал другим их грешки; служил простым матросом,

ходил в плавание в диковинные края и верховодил своими

приятелями в драках былых лет. Он тот парень, который поначалу

опешил перед тысячами книг в бесплатной библиотеке, а потом

научился в них разбираться и одолел их; он тот парень, который

до полуночи не гасил свет, и вскакивал по будильнику, и сам

писал книги. Но, вот нелепый обжора, которого усердно пичкает

торжественными обедами чернь,-- это не он.

Попадалось в журналах и такое, что его забавляло. Все они

заявляли на него права. "Ежемесячник Уоррена" уверял своих

подписчиков, что, в неустанном поиске новых талантов, именно он

представил читающей публике и Мартина Идена. На то же

претендовала "Белая мышь", и "Северное обозрение", и "Журнал

Макинтоша", пока всех не заглушил "Глобус". Этот победоносно

ссылался на свои старые номера, где похоронены были

искалеченные "Голоса моря". "Юность и время", который,

уклонившись от оплаты счетов, снова ожил, тоже объявил о своем

преимущественном праве на Мартина, но никто, кроме фермерских

детей, этого не прочел. "Трансконтинентальный" горделиво и

убедительно поведал, как он первый открыл Мартина Идена, и

"Оса" горячо заспорила, похваляясь "Пери и жемчужиной". В этом

назойливом шуме совсем потонуло скромное притязание

издательства "Синглтри, Дарнли и К°". К тому же у этой

издательской фирмы не было своего журнала, благодаря которому

голос ее стал бы слышнее.

Газеты подсчитывали гонорары Мартина. Стало известно о

щедрых предложениях, которые делали ему иные журналы, и к нему

стали запросто обращаться за пожертвованиями оклендские

священнослужители, а любители жить на подачки засыпали его

письмами. Но хуже всего оказались женщины. Фотографии Мартина

печатались всюду и везде, а газетчики всячески расписывали его

мужественное, бронзовое от загара лицо, его шрамы, могучие

плечи, ясные, спокойные глаза и слегка впалые щеки аскета.

Наткнувшись на "аскета", Мартин с улыбкой вспомнил свою

бесшабашную юность. Среди женщин, которых он теперь встречал,

нередко то одна, то другая устремляла на него взгляд

оценивающий, благосклонный. Он смеялся про себя. Вспоминал

предостережение Бриссендена и опять смеялся. Что-что, а

женщинам его не погубить. Это все в прошлом.

Однажды Мартин провожал Лиззи в вечернюю школу, и она

перехватила взгляд, который бросила на него хорошо одетая

красивая дама. Взгляд задержался чуть дольше, был несколько

внимательней, чем полагается, Лиззи поняла, что он означает,

вся гневно напряглась. Мартин заметил это, заметил и причину и

сказал, что уже привык к таким взглядам, на него это вовсе не

действует.

-- Должно действовать,-- сказала Лиззи, глядя на него

горящими глазами.-- Больной ты, потому и не действует.

-- В жизни не был здоровее. В весе и то прибавил, целых

пять фунтов.

-- Ты не телом больной. С головой неладно. Как-то не так у

тебя шарики крутятся. Даже мне видать, а кто я такая.

Мартин задумался, молча шел с ней рядом.

-- Я бы все отдала, чтоб это у тебя прошло,-- вырвалось у

Лиззи.-- На такого мужчину да не действует, когда женщина эдак

поглядит. Куда это годится. На хлипкого какого не действует,

это еще ладно. А ты ж не из таких. Убей меня бог, Мартин,

пускай хоть какая тебя растормошит, я все одно порадуюсь.

Мартин довел Лиззи до дверей вечерней школы и вернулся в

"Метрополь".

У себя в номере он опустился в глубокое кресло, и сидел и

смотрел в одну точку. Не задремал он. И ни о чем не думал. В

голове не было ни мыслей, ни воспоминаний, лишь изредка перед

закрытыми глазами всплывали незваные картины прошлого,

отчетливые, красочные, лучезарные, Мартин видел их будто не

осознанно, как во сне. Но он не спал. В какую-то минуту

встряхнулся, посмотрел на часы. Ровно восемь. Дел никаких, а

ложиться спать слишком рано. И опять в голове ни мыслей, ни

воспоминаний, а перед закрытыми глазами появляются и исчезают

картины. Странные картины. Все какая-то листва, и ветви,

похоже, кустарника, и все насквозь пронизано солнечными лучами.

Очнулся он от стука в дверь. Он не спал и сразу решил:

стучат, значит, телеграмма, или письмо, или может, горничная

принесла белье из прачечной. Он подумал о Джо: где-то его

теперь носит. И отозвался машинально:

-- Войдите.

Все еще занятый мыслями о Джо, он не обернулся к двери.

Услыхал, как ее тихонько притворили. Надолго воцарилась тишина.

Он забыл про стук в дверь, сидел, тупо уставясь в одну точку, и

вдруг услышал женское рыданье. Невольный, судорожный,

подавленный, придушенный всхлип. Все это Мартин мысленно

отметил, пока оборачивался. Миг -- и он вскочил.

-- Руфь!-- вымолвил он пораженный, не веря глазам.

Она была страшно бледная, вся как натянутая струна. Стояла

у самой двери, одной рукой держалась за косяк, другая прижата к

груди. Потом жалобно протянула руки и шагнула навстречу

Мартину. Он взял ее за руки, повел к креслу, и при этом заметил

-- они холодные как лед. Придвинул другое кресло, сел на

широкий подлокотник. Он был растерян, не мог вымолвить ни

слова. Ведь он не сомневался, что между ними все кончено

бесповоротно. И теперь чувство было примерно такое же, как если

бы прачечная гостиницы в Горячих ключах вдруг наводнила

гостиницу "Метрополь" грязным бельем за целую неделю и ему надо

было сейчас же все это перестирать. Несколько раз хотел он

заговорить и всякий раз не решался.