Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 26 )

безымянное, невыразимо гнусное, и упорно не исчезало. И он

лупил, лупил, все медленнее и медленнее, и последние остатки

жизненной силы вытекали из него, и проходили века, вечность,

огромные промежутки времени, и наконец он будто сквозь туман

заметил, как это безымянное оседает, медленно оседает на грубый

дощатый настил моста. И вот Мартин стоит над ним и, качаясь на

подламывающихся дрожащих ногах и в поисках опоры цепляясь за

воздух, говорит чужим, неузнаваемым голосом:

-- Ну что, хватит с тебя? Слышь, хватит с тебя? Он

повторял все одно и то же, опять и опять-- требовательно,

умоляюще, угрожающе, а потом почувствовал: ребята из его

команды держат его, похлопывают по спине; пытаются натянуть на

него куртку. И тогда на него нахлынула тьма, и он канул в

небытие.

Жестяной будильник на столе неутомимо тикал, подсчитывая

секунды, но Мартин Иден по-прежнему сидел, уронив голову на

руки, и не слышал счета секунд. Ничего уже он не слышал. Ни о

чем не думал. С такой полнотой пережил он тогдашнее сызнова,

что, как и тогда, на мосту Восьмой улицы, потерял сознанье.

Долгую минуту, длились тьма и беспамятство. Потом, будто

восстав из мертвых, он вскочил, глаза загорелись, по лицу

катился пот.

-- Я одолел тебя, Чурбан!--закричал он.--Одиннадцать лет

понадобилось, но я тебя одолел!

Колени дрожали, такая накатила на него слабость, он,

спотыкаясь, шагнул к кровати, опустился на край. Он был еще в

тисках прошлого. Недоумевающе, тревожно огляделся по сторонам,

пытаясь понять, где он, и наконец ему попалась на глаза кипа

рукописей в углу. И колеса памяти закрутились, перенесли

его на четыре года вперед, и он вновь осознал настоящее,

книги, которые вошли в его жизнь, мир, открывшийся ему с их

страниц, свои мечты и честолюбивые замыслы, свою любовь к

бледному, воздушному созданию, девушке нежной и укрытой от

жизненных волнений, которая умерла бы от ужаса, окажись она

хоть на миг, свидетельницей того, что он сейчас пережил,-- той

мерзости жизни, из которой он выбрался.

Он встал, поглядел на себя в зеркало.

-- Итак, ты поднимаешься из грязи, Мартин Иден,--

торжественно произнес он.-- Протираешь глаза, чтобы увидеть

сияние, и устремляешься к звездам, подобно всему живому до

тебя, и даешь умереть в тебе обезьяне и тигру, и готов

отвоевать бесценнейшее наследие, какие бы могущественные силы

им ни владели.

Он пристальней всмотрелся в свое отражение и рассмеялся.

-- Малость истерики и мелодрамы, а? -- осведомился он.--Ну

да ничего. Ты одолел Чурбана, одолеешь и редакторов, хоть бы

пришлось потратить дважды по одиннадцать лет. Не можешь ты

остановиться на полпути. Надо идти дальше. Сражаться до конца,

и никаких гвоздей.

Глава 16

Будильник зазвонил, вырвав Мартина из сна, да так резко,

что, если бы не его великолепный организм, у него бы тотчас

разболелась голова. Он спал крепко, но проснулся мгновенно

будто кошка, и проснулся полный нетерпенья, радуясь, что пять

часов беспамятства позади. Он терпеть не мог сонное забытье.

Слишком много всего надо сделать, слишком насыщена жизнь. Жаль

каждого украденного сном мгновения, и не успел еще оттрещать

будильник, а он уже сунул голову в таз, и от ледяной воды

пробрала дрожь наслаждения.

Но не пошел сегодня день по заведенному порядку. Не ждал

его незаконченный рассказ, не было и нового замысла, которому

не терпелось бы воплотиться в слова. Накануне Мартин занимался

допоздна, и сейчас близился час завтрака. Он взялся было за

главу из Фиска, но не мог сосредоточиться и закрыл книгу.

Сегодня начинается новое сражение-- на какое-то время он

перестанет писать. В нем поднялась печаль сродни той, с какою

покидаешь отчий дом и семью. Он посмотрел на сложенные в углу

рукописи. Вот оно. Он уходит от них, от своих злосчастных,

опозоренных, всеми отвергнутых детей. Он нагнулся, стал их

листать, перечитывать отдельные куски. Самое любимое --

"Выпивка" -- удостоилось чтения вслух, и "Приключение" тоже.

Рассказ "Радость", последнее его детище, законченный накануне и

брошенный в угол из-за отсутствия марок, особенно нравился ему.

-- Не понимаю,-- бормотал он.-- Или, может, не понимают

редакторы. Чем это плохо? Каждый месяц печатают много хуже.

Все, что они печатают, хуже... ну, почти все.

После завтрака он вложил пишущую машинку в футляр и повез

в Окленд.

-- Я задолжал за месяц,-- сказал он служащему в конторе

проката.-- Но вы передайте управляющему, я сейчас еду работать,

примерно через месяц вернусь и рассчитаюсь.

Он переправился на пароме в Сан-Франциско и зашагал к бюро

по найму.

-- Нужна работа, годится любая,-- сказал он агенту, но его

прервал на полуслове только что вошедший парень, одетый с

дешевым шиком,-- так одеваются рабочие, которых тянет к

красивой жизни. Агент безнадежно покачал головой.

-- Ничего не подвернулось, а? -- сказал парень.-- А мне

нынче хоть кого, а надо позарез.

Он обернулся, пристально посмотрел на Мартина, Мартин

ответил таким же пристальным взглядом, увидел опухшее, словно

бы слинявшее лицо, красивое и безвольное, и понял, парень кутил

ночь напролет.

.-- Работу ищешь?-- осведомился тот.-- А что умеешь?

-- Черную работу, моряцкую, на машинке печатаю, только

стенографию не знаю, верхом ездить могу, никакой работой не

погнушаюсь, возьмусь за любую,-- был ответ. Парень кивнул.

--Подходяще. Я-- Доусон, Джо Доусон, мне нужен человек в

прачечную.

-- Не знаю, потяну ли.-- Перед Мартином мелькнула забавная

картинка: он гладит воздушные дамские вещички. Но парень

отчего-то ему приглянулся, и он прибавил: -- Хотя простую

стирку могу. Уж этому-то я в плаванье научился.

С минуту Джо Доусон раздумывал.

-- Слышь, давай попробуем столковаться. Сказать, об чем

речь?

Мартин кивнул.

-- Так вот, прачечная маленькая, за городом, при

гостинице, значит, в Горячих ключах. Работают двое, главный и

помощник. Главный-- я. Ты работаешь не на меня, а только под

моим началом. Ну как, подучиться согласен?

Мартин ответил не сразу. Предложенье соблазнительное.

Всего несколько месяцев в прачечной, и опять будет время

учиться. Он умеет и работать и учиться в полную силу.

-- Жратва что надо и отдельная комната,-- сказал Джо.

Это решило дело. Отдельная комната, где можно будет без

помехи жечь лампу.

-- Но работа адова,-- прибавил тот. Мартин

многозначительно погладил выпиравшие на руках бицепсы.

-- Не на легкой работе нажиты.

-- Тогда давай столкуемся.-- Джо потрогал голову.-- Ух,

башка трещит, прямо глаза не смотрят. Вчера вечером напился...

все спустил... все как есть. Значит, мы так с тобой будем.

Платят двоим сотню, да еще жилье и стол. Мне шло шестьдесят,

помощнику сорок. Но прежний знал дело. Ты новичок. Покуда тебя

обучу, спервоначалу еще и твоей работы хлебну. Считай, сейчас

положу тебе тридцать, а потом дойдет и до сорока. Без обмана.

Как выучишься управляться сам, сразу получишь сорок.

-- Идет,-- объявил Мартин, протянул руку, и они отменялись

рукопожатием.-- Вперед сколько-нибудь не дашь-- на проезд и еще

всякое?

-- Пропился вчистую,-- горестно ответил Джо и опять

потрогал гудящую голову.-- Только и есть обратный билет.

-- И я на мели... за квартиру отдам последнее.

-- Улизни,-- присоветовал Джо.

-- Не могу. Сестре задолжал.

Джо озадаченно присвистнул, и так прикинул и эдак, но

ничего не придумал.

-- Опрокинем по стаканчику, на это хватит,-- уныло сказал

он.-- Пошли, может, чего и сообразим. Мартин отказался.

-- Непьющий?

На этот раз Мартин кивнул, и Джо пожаловался:

-- Мне бы так! Да не получается,-- сказал он, будто

оправдываясь.-- Всю неделю работаешь как проклятый, ясно, потом

напиваешься. А не напьюсь, так глотку себе перережу, не то всю

лавочку спалю. А ты непьющий, это хорошо. Так и держи.

Мартин понимал, какая пропасть отделяет его от этого

человека -- виной тому книги,-- но без труда перемахнул через

пропасть назад. Всю жизнь он прожил среди рабочего люда, и дух

товарищества накрепко соединил его с теми, кто в поте лица

добывает свой хлеб. Задачу, как добраться до места, он решил

сам, у Джо слишком трещала голова. Вещи он отправит по билету

Джо. А сам-- на то есть велосипед. До места семьдесят миль. За

воскресенье он доедет, и в понедельник утром можно приступать к

работе. А пока пойдет домой, сложит пожитки. Прощаться ему не с

кем. Руфь и вся ее семья проводит лето в горах Сиерра-Невады,

на озере Тахо.

В воскресенье вечером, усталый, пропыленный, он приехал в

Горячие ключи. Джо бурно его приветствовал. Все воскресенье он

работал, обмотав гудящую с

похмелья голову мокрым полотенцем.

. -- С прошлой недели стирка накопилась, я ж за тобой

ездил,-- объяснил он.-- Сундук твой прибыл. Он в твоей комнате.

Ну и тяжеленный. Чего это в нем? Золотые слитки?

Джо сел на кровати, а Мартин принялся разбирать вещи. Они

были в ящике из-под консервов для завтрака, и Хиггинботем

стребовал за него полдоллара. Мартин прибил к ящику две

веревочные ручки, чтобы его можно было сдать в багаж. Джо

смотрел, вытаращив глаза,-- из ящика появились рубашки,

несколько смен белья, а потом пошли книги и еще книги.

-- До самого дна книги?-- спросил он. Мартин кивнул и

продолжал выкладывать книги на кухонный столик, который заменял

в комнате умывальник.

-- Ишь ты! -- вырвалось у Джо; он помолчал, соображая, как

к этому отнестись. До чего-то додумался.

-- Слышь, а тебе девчонки -- как... без интереса?--

полюбопытствовал он.

-- Не очень,-- был ответ.-- Раньше вовсю бегал, пока не

взялся за. книги. Как взялся, времени не хватает.

-- А здесь и вовсе не хватит. Будешь работать да спать,

боле ничего.

Мартин подумал, что спит ночью только пять часов, и

улыбнулся. Его комната помещалась над прачечной, в том же

строении, что и мотор, который качал воду, давал электрический

ток и приводил в движение стиральные машины. Механик, живущий в

соседней комнате, заглянул познакомиться с новым подручным и