Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 74 )

комнате и с треском повалились на обломки, только что бывшие

креслом. Джо был повержен, руки раскинуты и прижаты к полу,

колено Мартина придавило ему грудь. Когда Мартин отпустил его,

он тяжело дышал и ловил ртом воздух.

-- Теперь слушай, -- сказал Мартин.-- И нечего со мной

лаяться. Я хочу первым делом покончить с прачечной. А потом

придешь и потолкуем ради старой дружбы. Говорю тебе, я занят.

Погляди. Горничная как раз принесла утреннюю почту -- гору

писем и журналов.

-- Как я буду разбираться во всем этом и толковать с

тобой? Ты пойди сообрази насчет прачечной, а потом посидим.

-- Ладно, -- нехотя согласился Джо.-- Я-то думал, ты

хочешь от меня отделаться, ну, видать, ошибся. А только в

открытом бою тебе меня не одолеть, Март. Я тебя запросто

достану, у меня рука подлинней.

-- Что ж, как-нибудь наденем перчатки и поглядим,-- с

улыбкой сказал Мартин.

-- А как же. Дай только запущу прачечную.-- Джо вытянул

руку.-- Видал, какой размах? Ты у меня покувыркаешься.

Когда дверь за Джо затворилась, Мартин вздохнул с

облегчением. Он стал бирюком. День ото дня тяжелей становилось

вести себя с людьми по-людски. Со всеми было не по себе, чтобы

разговаривать, приходилось делать над собой усилие, и это

злило. Все ему досаждали, и, едва с кем-либо встретясь, он уже

искал предлога, чтобы отвязаться от человека.

Когда Джо ушел, Мартин не набросился на почту, как бывало,

с полчаса он сидел, лениво развалясь в кресле, ничего не делал,

и лишь изредка смутные, недодуманные мысли проходили в его

сознании, вернее, эти мысли и составляли его вяло пульсирующее

сознание.

Потом он очнулся и стал просматривать почту. Там был

десяток писем с просьбой об автографе-- Мартин узнавал их с

первого взгляда; были письма охотников до подачек; и еще

послания разных маньяков, начиная от чудака, который изобрел

действующую модель вечного двигателя, и другого, который

доказывал, что земная поверхность это внутренняя сторона полой

сферы, и до человека, просившего поддержать его деньгами, чтобы

купить нижнекалифорнийский полуостров и обратить его в

коммунистическую колонию. Были письма от женщин, жаждущих

познакомиться с Мартином, и одно такое письмо вызвало у

него улыбку: к нему была приложена квитанция на оплату

постоянного места в церкви, корреспондентка приложила ее в знак

того, что она женщина добропорядочная, в подтверждение своей

респектабельности.

Редакторы и издатели тоже внесли свою каждодневную лепту;

первые осаждали его мольбами о рассказах, вторые-- мольбами о

книгах, о его злосчастных рукописях, которыми раньше

пренебрегали, и тогда, чтобы снова отправлять их по редакциям,

он на долгие безотрадные месяцы отдавая в заклад все свои

пожитки. Пришли неожиданные чеки за право публикации в

английской периодике и авансы за переводы на иностранные языки.

Английский агент Мартина писал, что продал права на перевод

трех его книг немецким издателям, и сообщал, что уже поступили

в продажу переводы на шведский, за что автору не причитается ни

гроша, так как Швеция не участвует в Бернской конвенции. Была

здесь и просьба разрешить его перевод на русский, пустая

формальность, так как Россия тоже не подписывала Бернскую

конвенцию.

Потом Мартин обратился к объемистой пачке вырезок, которую

прислали из бюро вырезок, и почитал, что пишут о нем и о его

популярности, вернее, уже о громкой славе. Все, что им создано,

было кинуто публике сразу, одним щедрым взмахом. Пожалуй,

отсюда и весь шум. Публика восторгается им, как восторгалась

Киплингом в ту пору, когда тот лежал на смертном одре,-- вся

чернь, движимая все тем же стадным чувством, вдруг схватилась

его читать. Мартин помнил, как, прочитав Киплинга, наградив

бурными аплодисментами и ни черта в нем не поняв, все та же

чернь несколько месяцев спустя вдруг набросилась на него и

втоптала в грязь. При этой мысли Мартин усмехнулся. Кто знает,

может, через несколько месяцев так же обойдутся и с ним --

почему бы нет? Ну, нет, он одурачит всю эту чернь. Он будет

далеко, в Южных морях, будет строить свой тростниковый дворец,

торговать жемчугом и копрой, носиться по волнам на хрупких

катамаранах, ловить акул и скумбрию, охотиться на диких коз

среди утесов по соседству с Долиной Тайохае.

Так думал Мартин и вдруг понял: нет, безнадежно. Со всей

ясностью он увидел, что вступил в Долину теней. Все, что было в

нем живо, блекнет, гаснет, отмирает. До сознания дошло, как

много он теперь спит и как все время хочет спать. Прежде сон

был ему ненавистен. Сон отнимал драгоценные мгновения жизни.

Четыре часа сна в сутки-- значит, четыре часа украдены у жизни.

Как его злило, что не спать нельзя. А теперь его злит жизнь.

Она потеряла вкус, в ней не стало остроты, она отдает горечью.

И это -- гибель. Кто не стремится жить, тот на пути к концу.

Слабый инстинкт самосохранения шевельнулся в Мартине, и он

понял, надо отсюда вырваться. Оглядел комнату-- придется

укладывать вещи, даже подумать тошно. Лучше, наверно, заняться

этим в последнюю очередь. А пока можно позаботиться о

снаряжении.

Он надел шляпу, вышел и до полудня коротал время в

охотничьем магазине, покупая автоматические винтовки, патроны и

всякую рыболовную снасть. Спрос в торговле изменчив, и он

выпишет товары, только когда приедет на Таити и узнает, что

сейчас в ходу. А можно чтобы их доставили из Австралии. На том

он с удовольствием и порешил. Незачем сразу же что-то делать,

ведь что-либо делать сейчас неприятно. Довольный, он

возвращался в гостиницу, предвкушая, как усядется в удобное

глубокое кресло, и, войдя в номер, внутренне застонал -- в

кресле сидел Джо.

Джо был в восторге от прачечной. Все договорено, и завтра

он вступит во владение. Мартин лег на кровать и закрыл глаза, а

Джо все говорил свое. Мысли Мартина уносились далеко, так

далеко, что минутами он не отдавал себе в них отчета. Лишь

изредка он через силу что-то отвечал старому приятелю. А ведь

это Джо, славный малый, которого он всегда любил. Но Джо

слишком полон жизни. Его громогласное жизнелюбие отзывалось

болью в душе Мартина, мучительно бередило усталые чувства. И

когда Джо напомнил, что они собирались надеть боксерские

перчатки и помериться силами, Мартин чуть не взвыл.

-- Смотри, Джо, заведи в своей прачечной такие правила,

какие придумал тогда в Горячих ключах,-- сказал Мартин.-- Чтоб

без сверхурочной работы. И без ночной... У катков никаких

детей. Детей вообще на работу не ставь. И платить по

справедливости.

Джо кивнул, вытащил записную книжку.

-- Вот гляди. Я перед завтраком сидел над этими правилами.

Чего про них скажешь?

Он прочел их вслух, и Мартин одобрил их, с досадой при

этом думая, когда же Джо наконец уйдет.

Под вечер Мартин проснулся. Медленно пришел в себя.

Оглядел комнату. Видно, когда он задремал, Джо тихонько

ускользнул. Очень мило с его стороны, подумал Мартин. Закрыл

глаза и опять уснул.

В последующие дни Джо был поглощен хлопотами в своей новой

прачечной и не слишком ему докучал; а газеты сообщили, что

Мартин взял билет на "Марипозу", только накануне отплытия.

Однажды в нем затрепыхался инстинкт самосохранения, он пошел к

врачу, и тот тщательно его обследовал. Все оказалось в полном

порядке. Сердце и легкие просто великолепные. Насколько мог

судить доктор, все органы были в норме и работали нормально.

-- Вы здоровы, мистер Иден,-- сказал доктор,-- совершенно

здоровы. Вы в прекрасной форме. Признаюсь, я завидую вашему

организму. Здоровье превосходное. Какова грудная клетка! В ней

и в вашем. желудке секрет вашего замечательного здоровья. Такой

крепыш -- один на тысячу... на десять тысяч, Если не вмешается

какой-нибудь несчастный случай, вы проживете до ста лет.

И Мартин понял, что Лиззи правильно поставила диагноз.

Тело у него в порядке. Неладно с "мыслительной машинкой", и тут

одно лечение -- отправиться в Южные моря. Но вот беда, сейчас,

накануне отплытия, у него пропала охота пускаться в путь. Южные

моря пленяли не больше, чем буржуазная цивилизация. Предстоящее

отплытие не радовало, а мысль о физических усилиях, которые тут

потребуются, ужасала. Окажись он уже на борту, ему бы

полегчало.

Последний день был тяжким испытанием для Мартина. Прочитав

в утренних газетах о его отъезде, Бернард Хиггинботем с

Гертрудой и всем семейством явились прощаться, пришли и Герман

Шмидт с Мэриан. Да еще надо было закончить какие-то дела,

оплатить счета, вытерпеть бесконечную череду репортеров. С

Лиззи Конноли он наскоро простился у дверей вечерней школы и

поспешил прочь. В гостинице он застал Джо-- тот весь день был

занят в прачечной и только теперь сумел вырваться. Это была

последняя капля, но Мартин вцепился в ручки кресла и с полчаса

разговаривал со старым приятелем и слушал его.

-- Ты не привязан к этой прачечной, Джо, так и. знай.

Никаких таких обязательств у тебя нет. Можешь в любую минуту ее

продать, а деньги растранжирить. Как только она тебе опротивеет

и захочется побродяжить, бросай все и шагай. Живи как душе

угодно.

Джо только головой покачал.

-- Нет уж, спасибо, Март, я свое отшагал. Бродяжить

хорошо, да есть одна загвоздка-- девчонки. Таким уж я уродился,

люблю девчонок. Без женского полу тоска заедает, а пошел

бродяжить, хочешь не хочешь обходись без них. Бывает, иду мимо

дома, а там пляшут, вечеринка, слышно, женщины смеются, в

окошко глянешь-- они в белых платьях, лица улыбчивые-- ух-ты! И

таково тошно делается. Больно я люблю плясать да пикники, да

гулять при луне, и все такое. Я от прачечной не отступлюсь,

чтоб и вид приличный, и в кармане чтоб денежки звенели. Я уж

углядел девчонку, как раз вчера, и знаешь, я с ней хоть сейчас

под венец. Вот хожу целый день посвистываю, все она у меня на

уме. Красотка, глаза добрые, голосок нежный -- другой такой

отродясь не встречал. Я от нее не отступлюсь, будь уверен.

Слышь, Март, а ты чего не женишься, с такими-то деньжищами? Мог

бы взять за себя самую что ни на есть раскрасавицу.