Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 52 )

непонимающий взгляд Бриссендена.-- В своих выводах вы близки

авторам, которых уж наверняка читали.

-- Рад это слышать,-- был ответ.-- Если крохи моих знаний

сокращают мой путь к истине, это весьма утешительно. Хотя меня

весьма мало интересует, прав я или неправ. Все равно это

бесполезно. Человеку не дано узнать абсолютную истину.

-- Вы ученик Спенсера! -- торжествующе воскликнул Мартин.

-- С юности его не читал, да и тогда читал только его

"Образование".

-- Вот бы мне так мимоходом подхватывать знания.-- выпалил

Мартин полчаса спустя. Он придирчиво оценивал умственный багаж

Бриссендена.-- Вы -- настоящий философ, вот что самое

поразительное. Вы утверждаете как аксиому новейшие факты,

которые науке удалось установить только a posteriori '. Вы

делаете верные выводы мгновенно. Вы сокращаете путь, да еще

как. Вы устремляетесь к истине со скоростью света, это какой-то

дар сверхмысли.

-- Да, как раз это всегда тревожило преподобного Джозефа и

брата Даттона,-- сказал Бриссенден.-- Нет, нет, сам я отнюдь не

служитель божий. Просто мне повезло-- по прихоти судьбы я

получил образование в католическом колледже. А вы где

набирались познаний?

Мартин рассказывал, а сам внимательно присматривался к

Бриссендену, ничего не упускал, перебегал взглядом с длинного

худого аристократического лица и сутулых плеч к брошенному на

соседний стул пальто, карманы которого вытянулись и

оттопырились под грузом книг. Лицо Бриссендена и длинные узкие

кисти рук темны от загара, даже слишком темны, подумал Мартин.

Странно это. Бриссенден явно не охотник до загородных прогулок.

Где же его так обожгло солнцем? Что-то недоброе почудилось

Мартину в этом загаре, когда он опять и опять вглядывался в

узкое лицо с обтянутыми скулами и впалыми щеками, украшенное

орлиным носом на редкость красивой формы. Глаза самой

обыкновенной величины. Не такие уж большие, но и не маленькие,

неприметно карие; но в них тлел огонек, вернее, таилось нечто

двойственное, до странности противоречивое. В глазах был

неукротимый вызов, даже какая-то жестокость, и однако взгляд

этот пробуждал жалость. Мартин поймал себя на том, что невесть

почему жалеет Бриссендена -- впрочем, очень скоро ему

предстояло узнать почему.

-- А я чахоточный,-- небрежно объявил Бриссенден чуть

погодя, сказав перед тем, что вернулся из Аризоны.-- Я прожил

там два года из-за тамошнего климата.

' Исходя из опыта (лат.).

-- А опять в здешнем климате жить не боитесь?

-- Боюсь?

Бриссенден всего лишь повторил то, что сказал Мартин. Но

его лицо, лицо аскета, ясней слов сказало, что он не боится

ничего. Глаза сузились, глаза орла, и у Мартина перехватило

дыхание, он вдруг увидел Орлиный клюв, расширенные ноздри,--

воплощенная гордость, дерзкая решимость. Великолепно, с дрожью

восторга подумал Мартин, даже сердце забилось сильнее. А вслух

он процитировал:

Под тяжкой палицей судьбы Я не склоняю головы.

-- Вы любите Хенли,-- сказал Бриссенден, лицо его

мгновенно изменилось, оно засветилось безмерной добротой и

нежностью.-- Ну конечно, иначе просто быть не могло. Хенли!

Отважная душа. Среди нынешних рифмоплетов -- журнальных

рифмоплетов-- он возвышается точно гладиатор среди евнухов.

-- Вы не любите журналы? -- несмело, с сомнением в голосе

спросил Мартин.

-- А вы любите? -- гневно рявкнул Бриссевден, Мартин даже

испугался.

-- Я... Я пишу... вернее, пытаюсь писать для журналов,--

запинаясь, выговорил он.

-- Это лучше,-- смягчился Бриссенден.-- Вы пытаетесь

писать, но не преуспели. Уважаю ваш неуспех и восхищаюсь им. Я

понимаю, как вы пишете. Это сразу видно. В том, что вы пишете,

есть одно свойство, которое закрывает путь в журналы. Есть

мужество, а этот товар журналам не требуется. Им нужны нюни и

слюни, и, видит бог, им это поставляют, только не вы.

-- Я не гнушаюсь поделок,-- возразил Мартин.

-- Наоборот...-- Бриссенден чуть помолчал, оценил

бесцеремонным взглядом бьющую в глаза бедность Мартина, оглядел

сильно потрепанный галстук и замахрившийся воротничок,

лоснящиеся рукава пиджака, бахрому на одной манжете, перевел

взгляд на впалые щеки Мартина.-- Наоборот, поделки гнушаются

вас, так гнушаются, что и не надейтесь стать с ними вровень.

Послушайте, приятель, я мог бы оскорбить вас, мог бы предложить

вам поесть.

Против воли Мартина кровь бросилась ему в лицо, и

Бриссенден торжествующе засмеялся.

-- Сытого таким приглашением не оскорбишь,-- заключил он.

-- Вы дьявол! -- вскипел Мартин.

-- Так ведь я вас не пригласил.

-- Не посмели.

-- Ну, как знать. А теперь вот приглашаю. И он приподнялся

на стуле, словно готовый тотчас отправиться в ресторан.

Мартин сжал кулаки, кровь стучала в висках.

-- Боско! Он глотает их живьем! Глотает живьем! --

воскликнул Бриссенден, подражая Spieler, местной знаменитости

-- глотателю змей.

-- Вас я и правда мог бы проглотить живьем,-- сказал

Мартин, в свой черед смерив бесцеремонным взглядом Бриссендена,

изглоданного болезнью и тощего.

-- Только я того не стою.

-- Наоборот,-- Мартин чуть подумал,-- повод того не

стоит.-- Он рассмеялся искренне, от всей души.-- Признаюсь, вы

заставили меня свалять дурака, Бриссенден. Я голоден, вы это

поняли, удивляться тут нечему, и нет в этом для меня ничего

позорного. Вот видите, издеваюсь над условностями и убогой

прописной моралью, но являетесь вы, бросаете меткое,

справедливое замечание-- и вот я уже раб тех же убогих

прописей.

-- Вы оскорбились,-- подтвердил Бриссенден.

-- Конечно, минуту назад. Предрассудки, память ранней

юности. Когда-то я усвоил их и они наложили отпечаток на все,

что я усвоил после. У всякого своя слабость, у меня -- эта.

-- Но вы одолеваете ее?

-- Конечно, одолеваю.

-- Уверены?

-- Уверен.

-- Тогда пойдемте поедим.

-- Я заплачу,-- ответил Мартин, пытаясь расплатиться за

виски с содовой остатками от своих двух долларов, но Бриссенден

сдвинул брови, и официант положил деньги на стол.

Мартин поморщился, сунул деньги в карман, и на миг на

плечо его доброй тяжестью легла рука Брис-сендена.

' Зазывала в балагане на ярмарке.

Глава 32

Назавтра же перед вечером Марию взволновало событие: к

Мартину явился еще один гость. Но на этот раз она не

растерялась и усадила Бриссендена среди великолепия своей

благопристойной гостиной.

-- Надеюсь, вы не против, что я пришел? -- начал

Бриссенден.

-- Нет-нет, нисколько,-- ответил Мартин, обмениваясь с ним

рукопожатием и указывая на единственный в его комнате стул, а

сам сел на кровать.-- Но откуда вы узнали, где я живу?

-- Позвонил Морзам. К телефону подошла мисс Морз. И вот я

у вас.-- Он вытянул из кармана пальто тоненькую книжку и кинул

ее на стол.-- Вот книжка одного поэта. Прочтите и оставьте

себе.-- И когда Мартин стал было возражать, перебил его--- Куда

мне книги? Сегодня утром опять шла кровь горлом. Виски у вас

есть? Нету, конечно. Минутку.

Бриссенден поднялся и вышел. Высокий, тощий, он спустился

с крыльца и обернулся, закрывая калитку, и Мартин, который

смотрел ему вслед, с внезапной острой болью заметил, какая у

него впалая грудь, как ссутулились некогда широкие плечи. Потом

достал два стакана и принялся читать книгу, это оказался

последний сборник стихов Генри Вогена Марло.

-- Шотландского нет,-- объявил, возвратясь, Бриссенден.--

Этот паршивец продает только американское виски. Но бутылку я

взял.

-- Я пошлю кого-нибудь из малышни за лимонами, и мы сварим

пунш,-- предложил Мартин.-- Интересно, сколько получает Марло

за такую вот книжку? -- продолжал он, взяв ее в руки.

-- Вероятно, долларов пятьдесят,-- был ответ.-- Хотя,

считайте, ему повезло, если ему удалось покрыть все расходы или

если нашел издателя, который рискнул его напечатать.

-- Значит, поэзией не проживешь? -- И голос и лицо Мартина

выдавали, как он удручен.

-- Разумеется, нет. Какой дурак на это надеется?

Рифмоплетством -- пожалуйста. Взять хоть Брюса, и Вирджинию

Спринг, и Седжуика. У этих дела идут недурно. Но поэзия....

знаете, чем зарабатывает на жизнь Марло?.. преподает в школе

для дефективных в Пенсильвании, это не служба, а сущий ад, хуже

не придумаешь. Я бы с ним не поменялся, будь даже у него

впереди пятьдесят лет жизни. А вот то, что он пишет, сверкает

среди современного рифмованного хлама, как оранжевый рубин в

куче моркови. А что о нем болтали рецензенты! Будь она

проклята, вся эта бездарная мелкота!

-- Да, слишком много понаписано про настоящих писателей

теми, кто писать не умеет,-- подхватил Мартин.-- Ведь вот о

Стивенсоне и его творчестве сколько чепухи написано, просто

ужас!

-- Воронье, стервятники! -- сквозь зубы выругался

Бриссенден.-- Знаю я эту породу... с удовольствием клевали его

за "Письмо в защиту отца Дамьена", разбирали по косточкам,

взвешивали...

-- Мерили его меркой своего ничтожного "я",-- перебил

Мартин.

-- Да, именно, хорошо сказано... пережевывают и слюнявят

Истинное, Прекрасное, Доброе и наконец похлопывают его по плечу

и говорят: "Хороший пес, Фидо". Тьфу! "Жалкое галочье племя",

как сказал о них в свой смертный час Ричард Рилф.

-- Пытаются ухватить звездную пыль, издеваются над

великими, кто проносится над миром, точно огненный метеор,--

горячо подхватил Мартин.-- Однажды я написал о них памфлет, об

этих критиках, вернее, о рецензентах.

-- Покажите -- нетерпеливо попросил Бриссенден. Мартин

извлек копию "Звездной пыли", и Бриссенден погрузился в чтение

-- он посмеивался, потирал руки и совсем забыл про пунш.

-- Сдается мне, что и вы крупица звездной пыли, брошенной

в мир гномов, а им весь свет застит золото,-- сказал он,

дочитав до конца.-- Первая же редакция, разумеется, выхватила

памфлет у вас из рук?

Мартин полистал свои записи.

-- Его отвергли двадцать семь журналов. Бриссенден

искренне захохотал и хохотал бы долго, но отчаянно закашлялся.

-- Послушайте, вы же наверняка пишете стихи,-- вымолвил