Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 44 )

-- С университетской кафедры вы, конечно, не проповедуете

такую ересь?

Профессор Колдуэл пожал плечами.

-- Как всякий честный налогоплательщик, я, знаете ли,

политик. Сакраменто дает нам средства, а мы раболепствуем перед

Сакраменто, и перед Попечительским советом университета, и

перед нашей партийной прессой или перед прессой обеих партий.

-- Ну да, ясно, но сами-то вы как? -- гнул свое Мартин.

-- Вы же там, наверно, как рыба без воды.

-- Пожалуй, в университетском кругу таких, как я,

немного. Временами я действительно чувствую себя рыбой,

вытащенной из воды, понимаю, что место мне в Париже или среди

пишущей братии, или в пещере отшельника, или среди вконец

одичавшей богемы -- попивал бы кларет, у нас в Сан-Франциско

его называют итальянское красное, обедал бы в дешевых

ресторанчиках Латинского квартала и громогласно излагал

радикальнейшие взгляды на все сущее. Право, я нередко почти

уверен, что рожден был радикалом. Но на свете слишком много

такого, в чем я совсем не уверен. Я робею, когда остаюсь один

на один со своей человеческой слабостью, ведь она мешает мне

всесторонне осмыслить любой из вопросов -- важнейших вопросов

человеческого бытия.

Мартин слушал Колдуэла и вдруг поймал себя на том, что с

губ его готова сорваться "Песнь пассата":

Я в полдень сильней,

Но всего верней

При луне надуваю парус.

Слова так и просились на язык, и до Мартина дошло, что

собеседник напоминает ему пассат, северо-восточный пассат,

упорный, свежий и сильный. Спокойный человек, надежный, однако

что-то в нем сбивает с толку. У Мартина было ощущение, что

Колдуэл никогда не высказывается откровенно, до конца, как

раньше нередко бывало ощущение, будто пассат никогда не дует в

полную силу, всегда есть у него в запасе и еще силы, которые он

никогда не пускает в ход. Живое воображение Мартина, как

всегда, не дремало. Мозг его был словно богатая кладовая, где

память хранила множество фактов и вымыслов, и доступ к ним

всегда открытый, все в полном порядке, все к его услугам. В

любую минуту, что бы ни случилось, Мартин мигом находил в своих

запасниках контрастный или схожий образ. Получалось это само

собой, и воображаемое неизменно сопутствовало тому, . что

совершалось въяве. Как лицо Руфи в миг ревности вызвало перед

глазами давно забытую картину шторма в лунную ночь, а беседуя с

профессором Колдуэлом, Мартин снова увидел белые валы, гонимые

северо-восточным пассатом по темно-лиловому океану, так минута

за минутой вставали перед ним, всплывали перед глазами или

возникали на экране сознания все новые образы-воспоминания, не

сбивая с толку, но скорее помогая разобраться в настоящем.

Образы эти -- несчетное множество видений, рожденных то давними

поступками или переживаниями, то книгами, то обстоятельствами,

событиями вчерашнего дня или прошлой недели, -- спал ли Мартин,

бодрствовал ли, вечно толпились у него в памяти.

Так и сейчас, слушая непринужденные речи профессора

Колдуэла -- разговор умного, культурного человека, -- Мартин

все видел себя в прошлом. Вот он --

настоящий хулиган, в шляпе с широченными полями и в

двубортном пиджаке по шикарной моде городской окраины, и его

мечта стать уж вовсе лихим парнем, да

только из тех, кого еще не трогает полиция. Это прошлое он

не приукрашивает в собственных глазах, не думает отказываться

от него. Да, одно время был он обыкновенный хулиган, вожак

шайки, которая доставляла немало хлопот полиции и держала в

страхе честный рабочий люд. Но мечты его изменились. Он оглядел

гостиную, которую наполняли превосходно воспитанные,

превосходно одетые мужчины и женщины, вдохнул дух культуры и

утонченности, а меж тем по комнате заносчиво прошелся призрак

ранней юности в шляпе с широченными полями и в двубортном

пиджаке, лихой и бедовый. И этот хулиган с городской окраины

растворился в нем, собеседнике настоящего университетского

профессора.

Ведь, в сущности, никогда у него не было постоянного и

прочного места в жизни. Он приходился ко двору везде, куда бы

ни попал, всегда и везде оказывался общим любимцем, потому что

в работе ли, в игре ли он оставался верен себе, всегда был

готов и умел воевать за свои права и требовать уважения. Но

нигде он не пустил корней. Им всюду были довольны те, кто

рядом, но сам он вполне доволен не бывал. Не было в нем покоя,

вечно что-то звало и манило его, и он скитался по жизни, сам не

зная, чего ищет и откуда зов, пока не обрел книги, творчество и

любовь. И вот он здесь, единственный из всех своих товарищей по

былым приключениям, кто стал вхож в дом Морзов.

Но все эти мысли и видения не мешали Мартину внимательно

слушать профессора Колдуэла. Он слушал, вдумывался, придирчиво

оценивал и видел, как основательно и широко образован его

собеседник. А сам в ходе разговора порой отмечал провалы и

пробелы в своих знаниях, целые области, ему неведомые. Однако,

спасибо Спенсеру, он имеет представление о просторах

человеческого знания. И только дело времени заполнить белые

пятна на карте этих просторов. А тогда держитесь, вам всем

несдобровать! Он будто сидел у ног профессора, благоговел и

внимал, но постепенно начал различать некую слабость в его

суждениях -- слабость настолько, неожиданную, едва уловимую,

что, не проскальзывай она в каждом суждении Колдуэла, Мартин,

пожалуй, и не приметил бы ее. Когда же он наконец поймал ее, он

сразу почувствовал себя ровней Колдуэлу.

Руфь подошла к ним во второй раз в ту самую минуту, как

Мартин заговорил.

. -- Я скажу вам, в чем вы неправы или, вернее, отчего

ваши рассуждения уязвимы. Вы не принимаете в расчет биологию,

ту, что может полностью объяснить жизнь всего живого на земле,

от лабораторных опытов по превращению неживого в живее до

широчайших эстетических и социологических обобщений.

Руфь ужаснулась. Она прослушала у профессора Колдуэла два

курса и смотрела на него снизу вверх, как на олицетворение всех

на свете знаний.

-- Я вас не совсем понимаю, -- неуверенно вымолвил

профессор.

Что-что, а понимает его Колдуэл прекрасно, в этом Мартин

не сомневался.

-- Тогда постараюсь объяснить, -- сказал Мартин. --

Помню, я читал в истории Египта что-то в таком роде: египетское

искусство невозможно понять, не изучив прежде состояние

египетского земледелия.

-- Совершенно верно, -- профессор кивнул.

-- И по-моему, -- продолжал Мартин, -- в свою очередь,

разобраться в земледелии невозможно, если не изучил сперва

материю и основной закон жизни. Как можно понять законы и

устои, верования и обычаи, не понимая не просто природу тех,

кто их создал, но природу материи, из которой созданы сами

люди? Разве литература менее связана с жизнью общества, чем

архитектура и скульптура Египта? Разве найдется во вселенной

хоть что-то, не подвластное закону эволюции? Да, конечно,

существует тщательно разработанная теория эволюции различных

искусств, но мне кажется, она слишком механистична. Человека

она оставляет без внимания. Эволюция инструмента, лиры, музыки,

песни, танца -- все прекрасно разработано, ну а как же эволюция

самого человека, развитие важнейших внутренних его органов, что

были в нем прежде, чем он сработал первый инструмент или

пробормотал первую свою песнь? Вот чего нет в ваших

рассуждениях и вот что я называю биологией. Это биология в

самом широком понимании.

Я знаю, я говорю бессвязно, но я стараюсь растолковать

свою мысль. Она пришла мне в голову, пока я вас слушал, и я не

успел отточить формулировки. Вы сами говорили о слабости

человека, которая мешает ему всесторонне осмыслить

происходящее. И сами же -- так мне кажется -- оставляете в

стороне роль биологии, самое материю, то важнейшее, из чего

сотканы все искусства, основу и нить всех человеческих деяний и

свершений.

К изумлению Руфи, Мартин не был тотчас же разбит наголову,

и, услышав, как отвечает профессор, она подумала, что тот

просто снисходит к молодости собеседника. Долгую минуту

профессор Колдуэл молчал и теребил цепочку часов.

-- Знаете, однажды мне уже пришлось выслушать точно такую

же критику, -- сказал он наконец. -- То был человек величайшего

ума, ученый и эволюционист Джозеф Леконт. Но его уже нет в

живых, и я надеялся, что больше никто не заметит мою ахиллесову

пяту, но вот являетесь вы и обличаете меня. Впрочем, если

говорить серьезно, признаюсь откровенно, в вашей точке зрения

есть доля правды... и немалая. Я слишком погружен в

гуманитарные науки, отстал от сегодняшнего естествознания и

могу лишь сожалеть о недостатках моего образования и о вялости

характера, которая мешает мне наверстать упущенное. Верите ли,

я никогда не переступал порога физической или химической

лаборатории. Да-да, представьте. Леконт был прав, и вы тоже

правы, мистер Иден, во всяком случае, до известной степени.

Затрудняюсь в точности определить насколько.

Под каким-то предлогом Руфь увела Мартина и уже в сторонке

зашептала:

-- Напрасно ты взял в плен профессора Колдуэла. Наверно,

и другие хотели бы с ним побеседовать.

-- Виноват, -- сокрушенно сказал Мартин. -- Но мне

удалось расшевелить его, и он оказался так интересен, я забыл

обо всем на свете. Знаешь, это такой блестящий ум, такой

интеллектуал, первый раз я с таким разговаривал. И вот еще что.

Раньше я думал каждый, кто учился в университете или занимает

высокое положение в обществе, непременно блестяще умен, -- вот

как этот Колдуэл.

-- Он -- исключение, -- ответила Руфь.

-- Похоже на то. А теперь с кем ты хочешь, чтобы я

поговорил?.. Вот что, сведи меня с этим банковским кассиром.

Мартин беседовал с кассиром пятнадцать минут, и Руфь была

очень довольна, возлюбленный вел себя безупречно. Глаза его ни

разу не сверкнули, щеки не вспыхнули, а его спокойствие и

уравновешенность при разговоре поразили Руфь. Но уважение

Мартина ко всему племени банковских кассиров резко упало, и

остаток вечера он не мог избавиться от впечатления, что

банковский кассир и болтун -- синонимы. Офицер оказался добрым