Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 57 )

происхождение Мартина уже клеймо, но так бесстыдно выставлять

его напоказ перед всем миром, перед ее миром -- это уже

слишком. Хотя ее помолвка держалась в тайне, об их давних,

постоянных встречах не могли не судачить; а в кондитерской

оказалось несколько ее знакомых, и они украдкой поглядывали на

ее поклонника и его свиту. Руфь не обладала душевной широтой

Мартина и не способна была стать выше своего окружения.

Случившееся уязвило ее,

чувствительная душа ее содрогалась от стыда. И приехав к

ней позднее в тот же день с подарком в нагрудном кармане,

Мартин решил отдать его как-нибудь в другой раз. Плачущая Руфь,

плачущая горько, сердитыми слезами, это было для него

откровение. Раз она так страдает, значит, он грубое животное,

хотя в чем и как провинился:-- хоть убейте, непонятно. Ему и в

голову, не приходило стыдиться своих знакомств, и в том, что

ради Рождества он угостил семейство Сильва, он не усматривал ни

малейшего неуважения к Руфи. С другой стороны, когда Руфь

объяснила ему свою точку зрения, он понял ее, что ж, видно, это

одна из женских слабостей, которым подвержены все женщины, даже

самые лучшие.

Глава 36

-- Пойдемте, я покажу вам людей из настоящего теста,--

однажды январским вечером сказал Бриссенден.

Они пообедали вместе в Сан-Франциско и ждали обратного

парома на Окленд, как вдруг ему вздумалось показать Мартину

"людей из настоящего теста". Он повернулся " стремительно

зашагал по набережной, тощая тень в распахнутом пальто, Мартин

едва поспевал за ним. В оптовой винной лавке он купил две

четырехлитровые оплетенные. бутылки Старого портвейна и, держа

по бутыли в каждой руке, влез в трамвай, идущий к Мишшен-стрит;

Мартин, нагруженный несколькими бутылками виски, вскочил

следом.

"Видела бы меня сейчас Руфь",-- мелькнуло у него, пока он

гадал, что же это за настоящее тесто:

-- Возможно, там никого и не будет,-- сказал Бриссенден,

когда они сошли с трамвая, свернули направо и углубились в

самое сердце рабочего района. южнее Маркет-стрит.-- В таком

случае вы упустите то, что так давно ищете.

-- Что же именно, черт возьми? -- спросил Мартин.

-- Люди, умные люди, а не болтливые ничтожества, с

которыми я вас застал в логове того торгаша. Вы читали

настоящие книги и почувствовали себя там белой вороной. Что ж,

сегодня я вам покажу других людей, которые тоже читали

настоящие книги, так что вы больше не будете в одиночестве.

-- Не то, чтобы я вникал в их вечные споры,-- сказал

Бриссенден на следующем углу.--Книжная философия меня не

интересует. Но люди они незаурядные, не то что свиньи-буржуа.

Только держите ухо востро, не то они заговорят вас до смерти --

о чем бы ни шла речь.

-- Надеюсь, мы застанем там Нортона,-- еле выговорил он

немного погодя; он тяжело дышал, не напрасно Мартин пытался

взять у него бутыли с портвейном.-- Нортон -- идеалист, учился

в Гарварде. Невероятная память. Идеализм привел его к философии

анархизма, и родные выгнали его из дому. Его отец президент

железнодорожной компании, мультимиллионер, а сын голодает в

Сан-Франциско, редактирует анархистскую газетку за двадцать

пять долларов в месяц.

Мартин плохо знал Сан-Франциско, и уж вовсе не знал район

южнее Маркет-стрит, и понятия не имел, куда его ведут.

-- Рассказывайте еще,-- попросил он.-- Что там за народ?

Чем они зарабатывают на жизнь? Как сюда попали?

-- Надеюсь, Хамилтон дома,-- Бриссенден остановился

передохнуть, опустил бутыли наземь.-- Вообще-то он

Строун-Хамилтон... двойная фамилия, через дефис,-- он из

старого южного рада. Бродяга... человека ленивее я в жизни не

встречал, хотя служит канцеляристом, вернее, пробует служить в

кооперативном магазине социалистов за шесть долларов в неделю.

Но он по природе перекати-поле. Забрел в Сан-Франциско. Однажды

он просидел весь день на уличной скамейке, за весь день во рту

ни крошки, а вечером, когда я пригласил его пообедать в

ресторане, тут, за два квартала, он говорит: "Еще идти.

Купите-ка мне лучше пачку сигарет, приятель". Он, как и вы,

исповедовал Спенсера, покуда Крейс не обратил его в

мониста-матералиста. Если удастся, я вызову его на разговор о

монизме. Нортон тоже монист... Но идеалист, для него существует

только дух. Он знает не меньше Крейса и Хамилтона, даже больше.

-- Кто такой Крейс? -- опросил Мартин.

-- Мы к нему идем. Бывший профессор... уволен из

университета... обычная история. Память--стальной капкан. На

жизнь зарабатывает чем придется.

Одно время, когда очутился вовсе на мели, был бродячим

фокусником. Неразборчив в средствах. Может и украсть --хоть

саван с покойника... на все способен. Разница между ним и

буржуа, что крадет, не обманывая себя. Готов говорить о Ницше,

о Шопенгауэре, о Канте, о чем угодно, но, в сущности, из всего

на свете, включая Мэри, ему по-настоящему интересен только его

монизм. Его божок-- Геккель. Единственный способ его оскорбить

-- это ругнуть Геккеля.

--Ну вот и место сборищ.-- Войдя в подъезд, Бриссенден

поставил обе бутылки и перевел дух-- надо было еще подняться по

лестнице. Это был обыкновенный двухэтажный угловой дом,

внизу--бакалейная лавка и пивная.-- Здесь обитает вся компания,

занимает весь верх. Но только у Крейса две комнаты. Идемте.

Свет в верхнем коридоре не горел, но в полной темноте

Бриссенден двигался привычно, как домовой. Приостановился,

опять заговорил.

-- Есть у них еще такой Стивенс. Теософ. Когда разойдется,

даже дважды два усложнит л запутает. Сейчас мойщик посуды в

ресторане. Любит хорошую сигару. Я раз видел, он перекусил за

десять центов в забегаловке, а потом выкурил сигару за

пятьдесят. У меня в кармане припасены две штуки, на случай если

он покажется.

И еще один есть, Парри, австралиец, статистик и ходячая

энциклопедия. Спросите его, каков был урожай зерновых в

Парагвае в тысяча девятьсот третьем, или сколько простынной

ткани Англия поставила в Китай в тысяча восемьсот девяностом,

или в каком весе Джимми Бритт победил Бетлинга Нелспна, или кто

был чемпионом Соединенных Штатов в полусреднем весе в тысяча

восемьсот шестьдесят восьмом и он выдаст правильный ответ со

скоростью игорного автомата. И еще есть Энди, каменщик, полон

идей обо всем на свете, хороший шахматист; и Харри, пекарь,

ярый социалист и одни из профсоюзных вожаков. Кстати, помните

стачку поваров и официантов--это Хамилтон организовал тот

профсоюз и провернул стачку -- все заранее спланировал вот тут,

у Крейса. Проделал это все ради собственного удовольствия, но в

профсоюзе не остался, слишком ленив. А если бы захотел, пошел

бы далеко. На редкость способный человек, но непревзойденный

лентяй.

Брйссенден продвигался в темноте, пока не завиднелась

полоска света из-под какой-то двери. Стук, чей-то голос в

ответ, дверь отворилась, и вот уже Мартин обменивается

рукопожатием с Крейсом, смуглым красавцем с ослепительно белыми

зубами, черными вислыми усами и черными сверкающими глазами.

Мэри, полная молодая блондинка, мыла тарелки в задней комнатке

(она же кухня и столовая). Первая комната служила спальней и

гостиной. Гирлянды выстиранного белья висели так низко над

головой, что поначалу Мартин не заметил двух мужчин, беседующих

в углу. Они шумно и радостно приветствовали Бриссендена и его

бутыли, и, когда Мартина познакомили, оказалось, это Энди и

Парри. Мартин присоединился к ним и внимательно слушал рассказ

Парри о боксерском состязании, на котором он был накануне

вечером; тем временем Бриссенден, как заправский бармен,

готовил пунш и разливал вино и виски с содовой. Потом он

скомандовал: "Давайте всех сюда"--и Энди пошел по всему этажу

созывать жильцов.

-- Нам повезло, почти все дома,-- шепнул Мартину

Бриссенден.-- Вот и Нортон и Хамилтон, подите познакомьтесь.

Стивенса, я слышал, нету. Попробую заведу их на монизм. Вот

погодите, они опрокинут стаканчик-другой, тогда разойдутся.

Поначалу разговор перескакивал с одного на другое. И все

равно Мартин не мог не оценить живую игру их мысли. У каждого

был свой взгляд на вещи, хотя взгляды их зачастую оказывались

противоположными; и хотя спорили они остроумно и находчиво, но

не поверхностно. Мартин скоро понял -- это было ясно, о чем бы

ни зашла речь,-- что у каждого есть связная система знаний и

цельное, хорошо обоснованное представление об обществе и о

вселенной. Они не пользовались готовыми мнениями, все они,

каждый на свой лад, были мятежники, и никто не изрекал избитых

истин. Мартин никогда не слышал, чтобы у Морзов обсуждался

такой широкий круг разнообразнейших тем. Казалось, они о чем

угодно могут с увлечением толковать хоть ночь напролет.

Разговор переходил от новой книги миссис Хемфри Уорд к

последней пьесе Шоу, через будущее драмы к воспоминаниям о

Менсфилде. Они одобряли или высмеивали передовые статьи

утренних газет, говорили об условиях труда в Новой Зеландии, а

потом о Генри Джеймсе и Брандере Мэтьюзе, обсуждали притязания

Германии на Дальнем Востоке и экономическую сторону "желтой

опасности", ожесточенно спорили о выборах в Германии и о

последней речи Бебеля, а там доходила очередь и до местных

политических махинаций, до новейших замыслов и распрей

руководства Объединенной рабочей партии, до сил, приведенных в

действие, чтобы вызвать забастовку портовых рабочих. Мартина

поразила их осведомленность. Им было известно то, о чем никогда

не писали газеты -- пружины, и рычаги, и невидимые глазу руки,

которые приводят в движение марионеток. К удивлению Мартина,

молодая хозяйка, Мэри, вступила в разговор и оказалась на

редкость умной и знающей, таких женщин Мартин почти не

встречал. Побеседовали о Суинберне и Россетти, а лотом она

принялась толковать о таком, о чем он и представления не имел,

завела его на боковые тропинки французской литературы. Он

отыгрался, когда она принялась защищать Метерлинка, а он пустил

в ход тщательно продуманные мысли, которые развивал в "Позоре