Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 72 )

-- Никто не знает, что я здесь,-- еле слышно сказала Руфь

и очаровательно улыбнулась.

-- Что ты сказала? -- переспросил Мартин. Звук

собственного голоса удивил его. Руфь повторила.

-- А-а,-- только и ответил он и помедлил, не находя слов.

-- Я видела, как ты вернулся, и несколько минут выждала.

-- А-а,-- опять сказал Мартин.

Никогда еще ему так не изменял дар речи. В голове ни

единой мысли. Он чувствовал себя тупым и неловким, но, хоть

убей, не знал, что сказать. Да было бы легче, если бы сюда

вторглась прачечная Горячих ключей. Он бы просто засучил рукава

и принялся за работу.

-- А потом ты вошла,-- сказал он наконец. Она кивнула не

без лукавства и чуть распустила шарф на шее.

-- Сначала я увидела тебя на другой стороне улицы с той

девушкой.

-- А, да,-- просто сказал Мартин.-- Я провожал ее в

вечернюю школу.

-- Так что же, ты мне не рад? -- спросила Руфь после

нового короткого молчания.

-- Да, да,-- поспешно ответил Мартин.-- Но ведь это

неосторожно, что ты пришла сюда?

-- Я проскользнула незаметно. Никто не знает;

что я здесь. Я очень хотела тебя видеть. Я пришла сказать

тебе, что была ужасно глупая. Я пришла, потому что больше не

могу без тебя, потому что сердце рвалось к тебе, потому что...

потому что очень хотела прийти.

Она встала с кресла и подошла к нему. Часто дыша, положила

руки ему на плечо, еще миг -- и прильнула к нему, а Мартин по

неизменной своей доброте и снисходительности вовсе не желал ее

обидеть, он понимал, что оттолкнуть ее, когда она вот так

рванулась к нему, -- значит жестоко ее оскорбить, ибо нет для

женщины обиды горше, и он обнял Руфь и прижал к себе. Но не

было жара в этом объятии, не было нежности. Она прижалась к

нему, вот он ее и обнял, только и всего. Руфь прильнула к нему,

а потом потянулась, обхватила руками его шею. Но его не обдало

жаром, лишь было неловко и неудобно.

-- Почему ты так дрожишь? -- спросил он.-- Тебе холодно?

Зажечь камин?

Он хотел высвободиться, но она крепче прижалась к нему, ее

трясло.

-- Это просто нервы,-- стуча зубами, сказала она.-- Сейчас

возьму себя в руки. Ну вот, мне уже лучше.

Дрожь понемногу утихла. Мартин все держал Руфь в объятиях,

но недоумевать перестал. Теперь он знал, зачем она пришла.

-- Мама хотела, чтобы я вышла за Чарли Хэпгуда,-- объявила

Руфь.

-- Чарли Хэпгуд? Это тот, который всегда изрекает

прописные истины? -- тяжко вздохнув, сказал Мартин. Потом

прибавил: -- А теперь, я полагаю, твоя мамаша хочет, чтобы ты

вышла за меня.

Это был не вопрос. Мартин сказал это вполне уверенно, и у

него перед глазами заплясали ряды цифр -- его гонорары.

-- Возражать она не станет, я знаю,-- сказала Руфь.

-- Она считает, что я подходящий для тебя муж?

Руфь кивнула.

-- А ведь теперь я в точности такой же, как был, когда она

разорвала нашу помолвку,-- вслух размышлял Мартин.-- Я совсем

не изменился. Я тот же самый Мартин Иден, даже стал хуже -- я

теперь курю. Ты разве не чувствуешь, как от меня несет табаком?

В ответ Руфь прижала к его губам пальчики -- очень мило,

игриво, в ожидании поцелуя, которым Мартин, бывало, отзывался

на это. Но нежного поцелуя не последовало. Мартин подождал,

пока она отняла пальчики, и продолжал:

-- Я остался каким был. Я не устроился на службу. И не ищу

службу. Больше того, и не собираюсь искать. И по-прежнему

убежден, что Герберт Спенсер великий, благородный человек, а

судья Блаунт непроходимо глуп. Я на днях у него обедал, лишний

раз убедился.

-- Но ты не принял папино приглашение,-- упрекнула Руфь.

-- Значит, тебе это известно! Кто его послал? Твоя мамаша?

Руфь молчала.

-- Значит, и вправду она его подослала. Так я и думал. А

теперь, надо полагать, она послала тебя?

-- Никто не знает, что я здесь,-- запротестовала Руфь.--

Ты думаешь, мама бы мне разрешила?

-- Выйти за меня замуж она тебе разрешила, это уж

наверняка.

-- О, Мартин, зачем ты такой жестокий!-- вскричала Руфь.--

Ты даже ни разу меня не поцеловал. Ты как каменный. Подумай, на

что я решилась!-- Вздрогнув, она огляделась по сторонам, хотя

во взгляде ее сквозило и любопытство. -- Подумай только, куда я

пришла.

"Я хоть сейчас умру за тебя! Хоть сейчас!"-- зазвучали в

ушах у Мартина слова Лиззи.

-- Почему ты не решилась на это раньше? -- резко спросил

он.-- Когда у меня не было работы? Когда я голодал? Когда я был

тот же, что теперь,-- как человек, как художник, тот же самый

Мартин Иден? Вот вопрос, над которым я бьюсь уже много дней,--

это не только тебя касается, но всех и каждого. Ты видишь, я не

изменился, хотя меня вдруг стали очень высоко ценить и

приходится все время напоминать себе, что я -- прежний. Та же

плоть у меня на костях, те же самые пальцы на руках и на ногах.

Я тот же самый. Я не стал ни сильнее, ни добродетельнее. И

голова у меня все та же. Я не додумался ни до единого нового

обобщения ни в литературе, ни в философии. Как личность я стою

ровно столько же, сколько стоил, когда никому не был нужен. А

теперь чего ради я им вдруг понадобился, вот что непостижимо.

Сам

по себе я им наверняка не нужен, ведь я все такой же, как

прежде, когда не был им нужен. Значит, я нужен им из-за чего-то

еще, из-за чего-то, что вне меня, из-за того, что не я! Сказать

тебе, в чем соль? Я получил признание. Но признание-- вовсе не

я. Оно обитает в чужих умах. И еще я всем нужен из-за денег,

которые заработал и зарабатываю. Но и деньги -- не я. Они есть

и в банках и в карманах первого встречного. Так что же, из-за

этого я тебе теперь понадобился -- из-за признания и денег?

-- Ты разбиваешь мне сердце,-- сквозь слезы вымолвила

Руфь.-- Ты ведь знаешь, я люблю тебя, и я здесь оттого, что

люблю тебя.

-- Боюсь, ты не уловила мою мысль,-- мягко сказал

Мартин.-- Я о чем говорю: если ты меня любишь, как же это

получилось, что теперь ты любишь меня гораздо сильнее, чем

прежде, когда твоей любви хватило лишь на то, чтобы мне

отказать?

-- Забудь и прости,-- воскликнула Руфь.-- Помни лишь, что

я все время любила тебя! И теперь я здесь с тобой.

-- Боюсь, я расчетливый купец, глаз не спускаю с весов,

стараюсь взвесить твою любовь и понять, что она такое.

Руфь высвободилась из рук Мартина, выпрямилась, посмотрела

на пего долгим испытующим взглядом. Хотела было заговорить, но

заколебалась и передумала.

-- Понимаешь, мне вот так это представляется,-- продолжал

Мартин.-- Когда я был совершенно такой же, как теперь, никто,

кроме людей из моего прежнего окружения, ни в грош меня не

ставил. Когда все мои книги были уже написаны, никто из тех,

кто читал рукописи, ни в грош их не ставил. В сущности,

сочинительство даже роняло меня в их глазах. Словно это

занятие если не вовсе позорное, то предосудительное. Все и

каждый твердили: "Иди работать".

Руфь знаком показала, что не согласна.

-- Да-да, все, кроме тебя,-- сказал Мартин,-- ты называла

это "добиться положения в обществе". Простое слово "работа",

как многое из написанного мною, тебя оскорбляет. Звучит слишком

грубо. Но поверь, было не меньшей грубостью, когда все вокруг

поучали меня, как лодыря без стыда и совести. Но не будем

отвлекаться. Меня напечатали, публика меня заметила, и от этого

твоя любовь совершенно преобразилась. За Мартина Идена, чья

работа была уже сделана, чьи книги были уже написаны, ты

выходить не хотела. Твоя любовь к нему была недостаточно

сильна, чтобы ты стала его женой. А теперь она достаточно

сильна, и я поневоле делаю вывод: любовь твоя стала сильнее

оттого, что меня напечатали и публика меня заметила. О

гонорарах не упоминаю, ты о них, пожалуй, не думала, но, уж

конечно, твои родители стали относиться ко мне по-другому в том

числе и из-за них. Все это, разумеется, не лестно для меня. Но,

что еще хуже, заставляет меня усомниться в Любви, в таинстве

любви. Неужто любовь так примитивна и вульгарна, что должна

питаться внешним успехом и признанием толпы? Похоже на то. Я

сидел и думал об этом, пока у меня голова не пошла кругом.

-- Бедная, дорогая моя голова.-- Руфь подняла руку,

ласково провела по волосам Мартина.-- Пусть больше не идет

кругом. Попробуем начать сначала. Я все время тебя любила. Да,

конечно, я оказалась слабой, подчинилась маме. Мне не следовало

так поступать. Но ведь ты так часто и с такой

снисходительностью говорил о человеческих слабостях и

заблуждениях. Будь снисходителен и ко мне. Я ошиблась. Прости

меня.

-- Да простил я,-- нетерпеливо сказал Мартин.-- Когда, в

сущности, нечего прощать, простить легко. Ты не сделала ничего

такого, что требует прощения. Каждый поступает как умеет,

большего не дано. С таким же успехом я могу просить у тебя

прощения за то, что не шел работать.

353

-- Я желала тебе добра,-- горячо заверила Руфь,-- Ты же

знаешь. Как я могла любить тебя и не желать тебе добра.

-- Верно. Но, желая мне добра, ты бы меня загубила. Да,

да,-- отмел он ее попытку возразить.-- Ты загубила бы меня как

писателя, загубила бы дело моей жизни. Я по природе своей

реалист, а буржуазии по самой ее сути реализм ненавистен.

Буржуазия труслива. Она боится жизни. И ты всячески внушала мне

страх перед жизнью. Ты бы ограничила меня рамками приличий,

загнала бы меня в закуток жизни, где все жизненные ценности

искажены, фальшивы, опошлены.-- Руфь опять хотела было

возразить. -- Пошлость -- да, именно так, махровая пошлость --

это основа буржуазной утонченности и культуры. Повторяю, ты

хотела ограничить меня рамками приличий, сделать из меня такого

же буржуа, с вашими классовыми идеалами, классовыми понятиями и

классовыми предрассудками, -- Мартин невесело покачал головой.

-- Ты даже сейчас не понимаешь, о чем я говорю. Тебе кажется,

все это просто мое воображение. А для меня это сама правда

жизни. В лучшем случае тебя немножко озадачивает и забавляет,

как это неотесанный парень, едва выбравшись из трясины

невежества, берется судить о твоем сословии и называет его

пошлым.