Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 51 )

нужен для дела, иначе я не могу вам дать денег. По-вашему, я

сижу тут для собственного удовольствия?

246

-- Но ведь велосипед стоил сорок долларов, и он в хорошем

состоянии,-- заспорил Мартин.-- А вы мне дали под него всего

только семь долларов. Нет, даже не семь, шесть с четвертью --

взяли вперед проценты.

-- Хотите еще немного денег, несите костюм,-- был ответ, и

Мартин вышел из душной лавчонки в таком отчаянии, что оно

отразилось на его лице и вызвало у сестры жалость.

Едва они встретились, с Телеграф-авеню подошел трамвай и

остановился, впуская послеобеденных покупателей. Мартин помог

Гертруде подняться на ступеньку, сжал ей руку повыше локтя, и

она поняла, это он прощается. Она обернулась, посмотрела на

него. При виде его изможденного лица ее опять пронзила жалость.

-- Ты не едешь? -- спросила она. И тотчас сошла с трамвая.

-- Я пешком... надо же размяться,-- объяснил Мартин.

-- Ну и я с тобой пройдусь квартал-другой,-- заявила

миссис Хиггинботем.-- Может, и мне получшеет. Что-то я

последние дни вроде как вареная.

Мартин глянул на нее -- да, недаром она пожаловалась:

одета неряшливо, появилась нездоровая полнота, плечи

ссутулились, лицо усталое, обмякшее и походка тяжелая,

деревянная, какая-то пародия на походку человека раскованного,

не обремененного заботами.

-- Хватит, дальше не ходи,-- сказал Мартин на первом же

углу, хотя она и так уже остановилась,-- сядешь на следующий

трамвай.

-- Господи! До чего ж я уморилась! -- тяжело дыша, сказала

Гертруда.-- Так ведь и ты еле шлепаешь в эдаких-то башмаках.

Подметки совсем прохудились, до Северного Окленда нипочем не

дойдешь.

-- У меня дома еще пара, получше,-- сказал Мартин.

-- Приходи завтра обедать, ладно? -- неожиданно пригласила

сестра.-- Мистера Хиггинботема не будет. В Сан-Леандро поедет,

дела у него.

Мартин покачал головой, но, услыхав про обед, не совладал

с собою -- глаза блеснули, выдавая, что он голоден как волк.

247

-- У тебя ни гроша, Март, вон ты почему пешком идешь.

Размяться!-- Гертруда хотела презрительно фыркнуть, но только

засопела.-- Стой-ка, обожди.-- И, порывшись в сумке, сунула

Мартину в руку пять долларов.-- Я и позабыла. Март, у тебя ж

был день рождения,-- запинаясь, пробормотала она.

Мартин невольно зажал в руке монету. Тотчас понял, нельзя

ее принять, и замер, раздираемый сомнениями. Этот золотой

означал пищу, жизнь, бодрость духа и тела, силу писать дальше,

и -- как знать? -- может быть, написать что-то такое, что

принесет множество золотых. Перед глазами засветились рукописи

двух только что законченных эссе. Вот они валяются под столом

на кипе возвращенных рукописей, ведь у него нет марок, и вот

перед глазами отпечатанные на машинке названия: "Служители

тайны" и "Колыбель красоты". Он еще ни одному журналу их не

предлагал. Они настоящие, как все, что он писал в этом роде.

Если бы только у него были для них марки! Уверенность, что в

конце концов ему повезет, верный союзник голода, вспыхнула в

нем, и он поспешно опустил монету в карман.

-- Я отдам, Гертруда, в сто раз больше отдам,-- сглотнув

ком в горле, выговорил Мартин, глаза его влажно заблестели.--

Помяни мое слово! -- вдруг уверенно воскликнул он.-- Года не

пройдет, высыплю тебе в руки ровно сотню этих желтеньких

кругляшей. Я не прошу тебя верить. Вот подожди-- и увидишь.

А Гертруда и не верила. От недоверчивости ей стало не по

себе, и, не найдя более подходящих слов, она сказала:

-- Голодный ты, Март, я уж знаю. По тебе сразу видать.

Приходи почаще обедать. Как мистера Хиг-гинботема дома не

будет, я к тебе пошлю кого из ребятишек. И слышь, Март...

Он ждал, в глубине души уже зная, что она сейчас скажет,

слишком ясен был ему ход ее мыслей.

-- Не пора ль тебе, Март, найти место?

-- А ты не думаешь, что я добьюсь своего? -- спросил

Мартин.

Гертруда покачала головой.

-- Никто в меня не верит, Гертруда, только я сам,--

страстно, с вызовом сказал Мартин.-- У меня уже есть хорошие

вещи, и немало, и рано или поздно

их купят.

248

-- А ты почем знаешь, что они хорошие?

-- Потому что...-- Мартин запнулся, а в мозгу у него

возникла панорама литературы и истории литературы, и он понял:

нечего и пытаться втолковать ей, почему он в себя верит.-- Ну,

потому что это лучше, чем девяносто девять процентов того, что

печатают в журналах.

-- Надо бы тебе образумиться,-- беспомощно возразила

Гертруда, неколебимо уверенная, однако, что правильно

определила его беду. Надо бы тебе образумиться,-- повторила

она,-- а завтра приходи обедать.

Мартин подсадил ее в трамвай и поспешил на почту, где три

из пяти долларов потратил на марки, а под вечер по дороге к

Морзам опять зашел на почту, взвесил множество длинных пухлых

конвертов и наклеил на них все марки, кроме трех двухцентовых.

Вечер этот сыграл огромную роль в жизни Мартина, потому что

после обеда он познакомился с Рассом Бриссен-деном. Как

Бриссенден там оказался, кто из друзей или знакомых его привел,

Мартин не знал. Даже и расспрашивать о нем Руфь не стал. Короче

говоря, Бриссенден показался Мартину личностью бесцветной,

пустой, не стоящей внимания. Час спустя он решил, что

Бриссенден вдобавок невежа -- шастает по комнатам, глазеет на

картины, а то возьмет со стола или вытащит с полки книгу или

журнал и уткнется в них. Под конец, забыв, что он в гостях, в

чужом доме, никого не замечая, уселся в глубоком моррисовском

кресле и углубился в вытащенный из кармана тоненький томик.

Читал и рассеянно поглаживал, ерошил волосы. За весь вечер

Мартин еще только раз взглянул на него-- он шутил с несколькими

молодыми женщинами и явно их очаровал.

Случилось так, что, уходя домой, Мартин нагнал

Бриссендена, уже переступившего порог.

-- А, это вы? -- окликнул его Мартин. Тот неприветливо

что-то буркнул, однако пошел рядом. Мартин больше не пытался

завязать разговор, и несколько кварталов они прошли в довольно

тягостном молчании.

-- Надутый старый осел!

Неожиданность и ядовитая сила этого возгласа ошарашила

Мартина. Вышло забавно, и однако спутник становился ему все

неприятнее.

249

-- Чего ради Тзы к ним ходите? -- резко бросил тот ему

после того, как они молча прошли еще квартал.

-- А вы? -- не растерялся Мартин.

-- Сам не знаю, черт возьми,-- был ответ.-- Ну, по крайней

мере, это впервые я так оплошал. В сутках двадцать четыре часа,

надо же их как-то убить. Пойдемте выпьем.

-- Пойдемте,-- согласился Мартин.

И сам растерялся, с какой стати вдруг принял приглашение.

Дома, до того как лечь, предстояло несколько часов заниматься

поделками, потом, когда ляжет, его ждет том Вейсмана, не говоря

уже об "Автобиог-рафии" Герберта Спенсера, которая для него

заманчивей самого завлекательного романа. Чего ради тратить

время на малоприятного человека, мелькнула мысль. Но привлекли,

пожалуй, не этот человек и не выпивка, а то, что ей

сопутствует,-- яркие огни, зеркала, сверкающие бокалы,

разгоряченные весельем лица, звучный гул мужских голосов. Вот

что притягательно-- голоса мужчин, людей бодрых, уверенных,

тех, кто отведал успеха и, как свойственно мужчине, может

потратиться на выпивку. Он, Мартин, одинок -- вот в чем беда,

вот почему он ухватился за приглашение, как хватает приманку--

любую, самую ничтожную -- хищная рыба. С тех пор как он выпивал

с Джо в "Горячих ключах", Мартин только еще раз выпил вина в

баре, когда его угостил португалец-бакалейщик. Усталость ума не

вызывает такого острого желания выпить, как усталость

физическая, и обычно Мартина не тянуло к спиртному. Но как раз

сейчас выпить хотелось, вернее, хотелось оказаться там, где

шумно и людно, где подают спиртное и пьют. Таким местом и был

"Грот", где они сидели с Бриссенденом, откинувшись в глубоких

кожаных креслах, и пили виски с содовой.

Завязался разговор. Говорили о многом, и то Брис-сенден,

то Мартин по очереди заказывали еще виски с содовой. Сам Мартин

мог выпить очень много, не хмелея, но только диву давался,

глядя, как пьет собеседник, и время от времени замолкал, дивясь

его речам. Очень быстро у Мартина сложилось впечатление, что

Бриссенден знает все на свете, что это второй настоящий

интеллектуал, которого он встретил в своей жизни. Но он заметил

в Бриссендене и то, чего лишен

250

был профессор Колдуэл,-- огонь, поразительную чуткость и

прозорливость, неукротимое пламя гения. Живая речь его била

ключом. С тонких губ, словно из какой-то умной жестокой машины,

слетали отточенные фразы, которые разили и жалили, а потом эти

тонкие губы, прежде чем что-то вымолвить, ласково морщились, и

звучали мягкие, бархатисто-сочные фразы, что сияли и славили, и

исполнены были неотразимой красоты, и эхом отзывались на

загадочность и непостижимость бытия; и еще они, эти тонкие

губы, точно боевая труба, возвещали о громе и смятении

грандиозной битвы, звучали и фразы, чистые, как серебро,

светящиеся, как звездные просторы, в них отчетливо выражено

было последнее слово науки, но было и нечто большее -- слово

поэта, смутная неуловимая истина, для которой как будто и нет

слов, и однако же выраженная тончайшими ускользающими оттенками

слов самых обыкновенных. Каким-то чудесным прозрением он

проникал за пределы обыденного и осязаемого, туда, где нет

такого языка, чтобы рассказать о виденном, и однако

неизъяснимым волшебством своей речи вкладывал в знакомые слова

неведомые значения и открывал Мартину то, чего не передашь

заурядным душам.

Мартин забыл об испытанной поначалу неприязни. Вот оно

перед ним, наяву, то лучшее, о чем рассказывали книги. Вот он

подлинно высокий ум, живой человек, на которого можно смотреть

снизу вверх. "Я во прахе у ног твоих",-- опять и опять повторял

про себя Мартин.

-- Вы изучали биологию,-- многозначительно сказал он

вслух.

К его удивлению, Бриссенден покачал головой.

-- Но вы утверждаете истины, к которым может подвести

только биология,-- настаивал Мартин и опять встретил