Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 31 )

еще я знаю, прежде я была не такая, как все, я понимала, что

тебя это тревожит. Ты думала что не даешь мне заметить свою

тайную тревогу, а я заметила и очень хотела... "преуспеть", как

говорит Мартин Иден.

То был заветный час для матери и дочери, они сумерничали и

разговаривали со слезами на глазах, и Руфь была сама невинность

и откровенность, мать же, исполненная сочувствия и понимания,

спокойно наставляла ее и направляла.

-- Он на четыре года моложе тебя,-- сказала она.-- И никак

не обеспечен. Ни положения, ни жалованья. Он непрактичен. Если

он тебя любит, ему во имя здравого смысла следовало найти

место, что дало бы ему право жениться, а он занимается

пустяками -- пишет рассказики и тешит себя мечтами, как дитя

малое. Боюсь, Мартин Иден никогда не повзрослеет. Ему не

хватает сознания ответственности. Он не способен взяться за

дело, достойное мужчины, как твой отец и все наши знакомые...

хотя бы как мистер Батлер. Боюсь, Мартин Иден никогда не

научится зарабатывать деньги. А для счастья деньги необходимы,

так устроен наш мир... не миллионные состояния нужны, нет, но

достаточные средства, чтобы жить прилично и с комфортом. Он...

он никогда не заговаривал о своих чувствах?

-- Ни слоном не обмолвился. Даже не пытался А если бы

попытался, я бы его остановила, понимаешь, мамочка, я ведь его

не люблю.

-- Очень рада. Не хотелось бы мне, чтобы моя дочь, моя

единственная дочь, воплощение чистоты и добродетели, полюбила

такого человека. На свете есть подлинно достойные мужчины--

чистые, преданные мужественные. Надо только подождать. В один

прекрасный день тебе встретится такой человек, ты его полюбишь,

и он полюбит тебя, и ты будешь счастлива с ним, как были всегда

счастливы друг с другом я и твой отец. И есть одно, о чем

всегда следует помнить...

-- Да, мамочка?

Негромко, с нежностью в голосе миссис Морз сказала:

-- Это дети.

-- Я... я об этом думала,-- призналась Руфь, вспоминая,

как. случалось, досаждали ей эти нескромные мысли, и опять

залилась краской девичьего смущения оттого, что проходится

говорить об этом вслух.

-- Именно из-за детей мистер Иден тебе совершенно не

подходит,-- решительно продолжала миссис Морз.-- Они не должны

унаследовать ничего нечистого, а ему, боюсь, как раз чистоты

недостает. Твой отец рассказывал мне, как живут матросы, и... и

ты сама понимаешь.

Руфь в знак согласия сжала руку матери; Ей казалось, будто

она и вправду поняла, хотя представлялось ей что-то смутное,

непостижимое, что-то ужасное, недоступное воображению.

-- Ты ведь знаешь, я всегда обо всем тебе говорю,-- начала

она.-- Только иногда ты меня спрашивай, вот как в этот раз. Мне

хотелось с тобой поделиться, но я не знала, как это сказать. Я

знаю, это излишняя стыдливость, но ты мне помоги. Иногда

спрашивай меня, вот как в этот раз... помогай мне с тобой

делиться. Мамочка, ведь ты тоже женщина! -- восторженно

воскликнула она, когда они встали, и, осознав странно

сладостное равенство с матерью, сжала ее руки, выпрямилась, в

сумерках посмотрела ей в лицо.-- Если бы не наш разговор, мне и

в голову бы это не пришло. Пока я не сознавала, что я женщина,

я и о тебе так не думала.

-- Мы обе женщины,-- сказала мать, притянула Руфь к себе и

поцеловала.-- Мы обе женщины,-- повторила она, когда они, обняв

друг друга за талию, выходили из комнаты, радостно

взволнованные, что они теперь по-новому сроднились.

-- Наша дочурка стала женщиной,-- часом позже с гордостью

сказала мужу миссис Морз.

Он долгим внимательным взглядом посмотрел на жену.

-- Другими словами,-- сказал он,-- другими словами, она

влюбилась.

-- Нет, но она любима,-- с улыбкой возразила жена.-- Опыт

удался. Наконец-то она пробудилась.

-- Тогда надо от него отделаться,-- быстро, сухо, деловито

заявил Морз.

Но супруга покачала головой

-- В этом нет необходимости. Руфь сказала, что он через

несколько дней уходит в плавание. А когда вернется, ее здесь не

будет. Мы отошлем ее к тетушке Кларе. И притом год на Востоке--

в другой обстановке, среди других людей, других представлений--

именно это ей и нужно.

Глава 20

Мартина опять одолело желание писать. Рассказы и стихи

сими собой возникали в голове, и он делал заметки на будущее,

когда выложит все это на бумагу. Но не писал. Устроил себе

короткие каникулы, решил посвятить их любви и отдыху, и в том и

в другом преуспевал. Скоро жизнь уже опять бурлила в нем, и

каждый раз при встрече с ним Руфь в первую минуту по-прежнему

ошеломляли его сила и могучее здоровье.

-- Будь осторожна,-- снова предупредила ее мать.-- Боюсь,

ты слишком часто видишься с Мартином Иденом.

Но Руфь смеялась-- ей ничто не грозит. Она уверена в себе,

и ведь через считанные дни он уходит в плаванье. А потом, когда

возвратится, она будет уже гостить на другом краю континента.

Однако его сила и могучее здоровье завораживали ее. Ему тоже

сказали о ее предполагаемом отъезде, и он чувствовал, что надо

спешить. Но он понятия не имел, как ухаживать за такой

девушкой. Да еще мешал богатый опыт обращения с девушками и

женщинами нимало на нее не похожими. Они знали, что такое

любовь, и жизнь, и флирт, Руфь же ровно ничего об этом не

знала. Ее поразительное целомудрие страшило его, замораживало

готовые сорваться с языка пылкие слова. помимо его воли

убеждало, что он ее недостоин. Мешало и другое. Он никогда еще

не любил. В его насыщенном событиями прошлом женщины нравились

ему, иные увлекали, а вот настоящей любви он не знал. Стоило

небрежно, по-хозяйски свистнуть, и женщина уже тут как тут. То

были просто развлечения, эпизоды, часть игры, в которую играют

мужчины, но почти всегда далеко не самая важная для них часть.

А теперь он впервые оказался в роли просителя-- нежного,

робкого, неуверенного. Он не знал, как себя вести, не знал

языка любви, а кристальная чистота любимой пугала его.

Сталкиваясь с жизнью, в самых разных ее обличьях, кружась

в изменчивом ее водовороте, Мартин усвоил одно правило: когда

играешь в незнакомую игру, первый ход предоставь другому.

Правило это выручало его тысячи раз, да в придачу отточило его

наблюдательность. Он умел приглядываться к тому, что незнакомо,

и дождаться, когда обнаружится, в чем тут слабость, где

уязвимое место. Все равно как в кулачном бою пробными ударами

пытаться обнаружить слабину противника. И обнаружив ее,-- этому

его научил долгий опыт -- использовать ее, использовать вовсю.

Так и теперь-- он ждал, приглядывался к Руфи, ему отчаянно

хотелось заговорить о своей любви, но он не смел. Боялся ее

испугать и не был уверен в себе. И даже не догадывался, что

ведет себя именно так, как надо. Любовь появилась на свете еще

прежде членораздельной речи, с первых же шагов научилась

выражать себя самыми верными способами и уже никогда не

забывала их. Как повелось исстари, без затей, Мартин и ухаживал

за Руфью. Поначалу он даже не подозревал, об этом. но потом

догадался. Прикосновенье руки к ее руке было куда красноречивее

любых слов, а его сила потрясала воображение Руфи и влекла

неотразимей всех напечатанных в книгах стихов и высказанной

сливами страсти бессчетных поколений влюбленных. На все, что он

мог бы выговорить. она отозвалась бы наполовину, а вот касанье

руки, самое мимолетное соприкосновенье взывало прямо к

инстинкту. Ее рассудок был молод, как она сама, а женские

инстинкты стары, как род человеческий" и еще того старше.

Молоды они были в той далекой древности, когда молода была

любовь, и оттого они мудрее условностей, убеждений и всего

прочего, что появилось позднее. Итак, рассудок ее оказался ни

при чем. Здесь он не требовался, и Руфь не отдавала себе

отчета, с какой силой Мартин порою взывал к той стороне ее

натуры, которая требовала любви. И при этом было ясно как день,

что он ее любит, и она радовалась доказательствам его любви--

сиянью глаз, излучающих нежность, дрожи рук, неизменному жарко

вспыхивающему под загаром румянцу. Она пошла даже дальше,--

робко поощряла его, но так деликатно. что он и не подозревал об

этом, да Руфь и сама едва ли подозревала, ведь это получалось

само собой. Она трепетала при виде этих доказательств своего

женского могущества и, как истинная дочь Евы, с наслаждением,

играючи, его мучила.

А Мартин, от недостатка опыта и от избытка страсти потеряв

дар речи, ухаживал за ней бесхитростно и неуклюже, пользуясь

все тем же языком прикосновений. Ей нравилось, когда он касался

ее руки, больше чем нравилось, как-то сладко волновало. Этого

Мартин не понимал, но ясно понимал, что он Руфи не противен. Не

сказать, чтобы руки их встречались часто, разве лишь когда они

здоровались и прощались; но когда готовили в дорогу велосипеды

и перевязывали ремнями книги стихов, собираясь за город, или

сидя рядом перелистывали страницы, рука одного нет-нет да и

касалась ненароком руки другого. И когда, склонясь над книжкой,

они упивались прекрасными страницами, волосы ее нет-нет да и

касались его щеки, а плечо-- плеча. Она улыбалась про себя,

едва ни с того ни с сего ей вдруг захочется взъерошить ему

волосы; ему же, когда они уставали от чтения, отчаянно хотелось

положить голову ей на колени и с закрытыми глазами помечтать о

будущем, о поре, когда они будут вместе. В прошлом, на

воскресных пикниках в Шелмонд-парке или в Шетзен-парке, он,

бывало, клал голову к девушке на колени и, вовсе о ней не

думая, безмятежно засыпал крепким сном, а девушка заслоняла его

лицо от солнца, и смотрела на него влюбленными глазами, и

дивилась, с какой царственной небрежностью он принимает ее

любовь. Прежде ему ничего не стоило положить голову на девичьи

колени, а вот когда рядом Руфь, об этом и помыслить невозможно.

Однако именно в этой сдержанности и таилась сила его обаяния.

Именно благодаря своей сдержанности он и не отпугивал Руфь. Она

же, утонченная и робкая, вовсе не догадывалась, какой опасный

оборот принимают их отношения. Едва заметно и не сознавая