Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 61 )

показал, в борьбе за существование для сильного и его потомства

естественней выжить, а слабого и его потомство сокрушают, и для

них естественней погибнуть. В результате сильный и его

потомство выживают, и пока существует борьба, сила каждого

поколения возрастает. Это и есть развитие. Но вы, рабы,--

согласен, быть рабами участь незавидная,--но вы, рабы, мечтаете

об обществе, где закон развития будет отменен, где не будут

гибнуть слабые и неприспособленные, где каждый

неприспособленный получит вволю еды, где все переженятся и у

всех будет потомство -- у слабых так же, как у сильных. А что

получится? Сила и жизнестойкость не будут возрастать от

поколения к поколению. Наоборот, будут снижаться. Вот вам

возмездие за вашу рабскую философию. Ваше общество рабов,

построенное рабами и для рабов, неизбежно станет слабеть и

рассыплется в прах -- по мере того как будут слабеть и

вырождаться члены этого общества. Не забывайте, я утверждаю

принципы биологии, а не сентиментальной этики. Государство

рабов не может выжить...

-- А как же Соединенные Штаты?..-- крикнул кто-то с места.

-- И в самом деле, как же Соединенные Штаты?--отозвался

Мартин.--Тринадцать колоний сбросили своих правителей и

образовали так называемую республику. Рабы стали сами себе

хозяева. Никто не правил ими сильной рукой. Но жить безо всяких

правителей невозможно, и появились правители новой породы --

крупных, мужественных, благородных людей сменили хитрые

пауки-торгаши и ростовщики. И они опять вас поработили, но не

открыто, по праву сильного с оружием в руках, как сделали бы

истинно благородные люди, а исподтишка, при помощи паучьих

ухищрений, лести, пресмыкательства и лжи. Они купили ваших

рабские судей, развратили ваших рабских законников и обрекли

ваших сыновей и дочерей на ужасы, пострашней рабского труда на

плантациях. Два миллиона ваших детей непосильно трудятся

сегодня в Соединенных Штатах, в этой олигархии торговцев. У

вас, десяти миллионов рабов, нет сносной крыши над головой, и

живете вы впроголодь.

Так вот. Я показал вам, что общество рабов не может

выжить, потому что по самой природе своей это общество

опровергает закон развития. Стоит создать общество рабов, и оно

начинает вырождаться. Легко вам на словах опровергать всеобщий

закон развития, ну, а где он, новый закон развития, который

послужит вам опорой? Сформулируйте его. Он уже сформулирован?

Тогда объявите его во всеуслышание.

Под взрыв криков Мартин прошел к своему месту. Человек

двадцать вскочили на ноги и требовали, чтобы председатель

предоставил им слово. Один за другим, поддерживаемые,

одобрительными возгласами, они горячо, увлеченно, в азарте

размахивая руками, отбивали нападение. Буйный был вечер, но то

было интеллектуальное буйство--битва идей. Кое-кто отклонялся в

сторону, но большинство ораторов прямо отвечали Мартину. Они

ошеломляли его новым для него ходом мысли, и ему открывались,

не новые законы биологии, а новое толкование старых законов.

Спор слишком задевал их за живое, чтобы постоянно соблюдать

вежливость, и председатель не раз яростно стучал, колотил по

столу, призывая к порядку.

Случилось так, что в зале сидел молокосос-репортер,

которого отрядили туда в день, небогатый событиями, и он

исступленно жаждал сенсации. Журналист он был самый заурядный.

Этакое легкомысленное и бойкое перо. Уследить за спором он по

невежеству не мог. И сидел с приятным чувством своего

неизмеримого превосходства над этими одержимыми болтунами из

рабочего класса. Вдобавок он питал величайшее уважение ко всем,

кто занимает высокие посты и определяет политику государств и

газет. А еще у него была мечта -- достичь того свойственного

идеальному репортеру совершенства, при котором из ничего можно

сделать нечто, и даже весьма шумное нечто.

О чем тут спорили, он так и не понял. Да и на что ему было

понимать. В таких словах, как "революция", он обрел ключ. Как

палеонтолог способен воссоздать весь скелет по одной выкопанной

кости, так и он готов был воссоздать всю речь по одному слову

"революция". Он сделал это той же ночью, и сделал недурно; а

поскольку больше, всего шуму поднялось от выступления Мартина,

молокосос-репортер всю сочиненную им речь приписал ему, сделал

его главным заправилой всего действа, преобразив его

реакционный индивидуализм в самую что ни на есть зажигательную

речь социалиста, "красного". Сей молокосос был еще и

художественной натурой -- широкими мазками он наложил местный

колорит -- ораторствуют длинноволосые, с горящими глазами

истерики и выродки, голоса дрожат от страсти, вскидываются

сжатые кулаки, и все это на фоне ругани, воплей, хриплого

рычания разъяренных людей.

Глава 39

Назавтра Мартин за кофе читал в своей комнатушке утреннюю

газету. Впервые увидел он свое имя в газетном заголовке, да еще

на первой странице, и с удивлением узнал, что он--известнейший

вождь оклендских социалистов. Он пробежал пылкую речь, которую

сфабриковал для него репортер, поначалу возмутился, а под конец

со смехом отбросил газету.

.-- Он настрочил это либо спьяну, либо по злому умыслу,--

сказал Мартин попозже днем, сидя на кровати, когда Бриссенден

пришел и тяжело опустился на единственный стул.

-- Не все ли вам равно? -- спросил Бриссенден.--Вам же не

нужно одобрение гнусных буржуа, которые читают эту газету.

Мартин ответил не сразу.

-- Нет, что до их одобрения, оно ничуть меня не волнует,

-- сказал он,-- я ничуть его не ищу. Но тут есть другая

сторона: скорее всего эта история несколько осложнит мои

отношения с семьей Руфи. Ее отец всегда утверждает, что я

социалист, и это дурацкое вранье окончательно его убедит в

своей правоте. Не скажу, чтобы меня волновало его мнение... а,

да какая разница? Я хочу вам прочесть то, что написал сегодня.

Это, разумеется, "Запоздавший", я уже дошел почти до середины.

Он читал вслух, и вдруг Мария распахнула дверь и впустила

в комнату молодого человека в чистеньком костюмчике -- тот

быстро огляделся, явно заметил керосинку и кухню в углу и лишь

потом перевел Взгляд на Мартина.

-- Присаживайтесь,--сказал Бриссенден.

Мартин подвинулся; освобождая посетителю место, и ждал

объяснения -- зачем он пожаловал. -- Вчера вечером я слушал

вашу речь, мистер

Иден, и пришел взять у вас интервью,-- начал тот.

Бриссенден рассмеялся.

-- Собрат-социалист? -- спросил репортер, окинув

Бриссендена быстрым взглядом: бледный, тощий, почти уже

мертвец--неоценимая находка для газетной сенсации.

-- И это он написал тот отчет,--негромко, сказал Мартин.--

Да он же совсем мальчишка!

-- Почему вы не взгреете его? -- спросил Бриссенден.--

Вернули бы мне на пять минут мои легкие, тысячу долларов не

пожалел бы.

Молокосос был несколько озадачен этим разговором о нем при

нем и все же как будто его здесь нет. Но ведь за блестящее

описание собрания социалистов его похвалили и отрядили взять

интервью у Мартина Идена, вождя организованной угрозы обществу.

-- Вы не против, если мы вас сфотографируем, мистер Иден?

-- спросил он.-- На улице ждет наш редакционный фотограф, и он

говорит, лучше сфотографировать вас прямо сразу; пока не село

солнце. А после можно будет взять интервью.

-- Фотограф,-- раздумчиво произнес Бриссенден.-- Взгрейте

его, Мартин, взгрейте!

-- Наверно, я старею,--был ответ.--Надо бы взгреть, да

что-то неохота. Не стоит того.

-- Ради его матери,-- убеждал Бриссенден.

-- Об этом стоит подумать,-- ответил Мартия.-- Но нет,

вряд ли стоит тратить на него порох. Понимаете, взгреть

парня--для этого нужен порох. Да и какой смысл?

-- Верно... ясное дело,-- весело объявил молокосос, а сам

уже с опаской поглядывал на дверь.

-- Но там сплошная неправда, ни слова правды не написал,--

продолжал Мартин, обращаясь к Бриссендену.

-- Понимаете, это же общий очерк,-- отважился вставить

репортер,-- и потом, такой очерк прекрасная реклама. Вот что

важно. Это вам на пользу.

-- Прекрасная реклама, Мартин, дружище,-- внушительно

повторил Бриссенден.

-- И мне на пользу... подумать только!--подбавил Мартин.

-- Одну минутку... где вы родились, мистер Иден? --

спросил молокосос, выразив на лице усиленное внимание.

-- Он не делает заметок,-- сказал Бриссенден.-- Он все

помнит.

-- Я обхожусь без заметок,-- молокосос старался не выдать

тревоги.-- Умелый репортер не нуждается в заметках.

-- Он обошелся без заметок... для вчерашнего отчета.-- Но

Бриссенден отнюдь не исповедовал квиетизм и вдруг резко

переменил позицию.-- Если вы не взгреете его, Мартин, так

взгрею я, даже если сразу после этого упаду замертво.

-- Может быть, просто его отшлепаем?--спросил Мартин.

Бриссенден обдумал его предложение и кивнул. Миг -- и

Мартин уже сидел на краю кровати, а юный репортер лежал лицом

вниз у него на коленях.

-- Смотри не кусайся,-- предостерег Мартин,-- не то

придется заехать в морду, обидно будет, вон ты какой красавчик.

Поднятая рука Мартина опустилась -- и пошло, и пошло,

вверх, вниз, быстро, размеренно. Молокосос вырывался, ругался,

извивался, но кусаться не смел. Бриссенден пресерьезно на это

взирал, но в какую-то минуту увлекся и, сжимая бутылку виски,

взмолился:

-- Ну-ка, я разок попробую.

-- Жалко, рука устала,--сказал наконец Мартин и

отступился.-- Совсем онемела.

Он приподнял молокососа и водрузил на кровать.

--Погодите, я упрячу вас за решетку,--огрызнулся

мальчишка, по багровым щекам текли слезы злой обиды.-- Вы еще

поплатитесь. Я вам покажу.

-- Ну и ну!--заметил Мартин.--Он даже не понимает, что

ступил на скользкую дорожку. Возвести поклеп на ближнего своего

непорядочно, недостойно, не по-мужски, а он такое натворил и не

понимает:

-- Он пришел к нам, чтобы его вразумили,-- вставил

Бриссенден.

-- Да, пришел ко мне, а сперва оклеветал меня я напакостил

мне. Теперь бакалейщик наверняка откажет мне в кредите. И, что

самое скверное, несчастный мальчишка не сойдет с этой дорожки,