Джек Лондон. Мартин Иден (стр. 56 )

газет, кое-что из юмористических стихав и шуток, и на время

дела его заметно поправились. Он расплатился с частью долгов и

даже сумел выкупить из заклада черный костюм и велосипед.

Велосипед требовалось починить -- погнулась ось педали,-- и в

знак доброго отношения к будущему зятю Мартин отправил

велосипед в мастерскую Шмидта.

К вечеру того же дня Мартин с удовольствием получил свой

велосипед, его доставил какой-то мальчонка. Похоже, мистер

Шмидт тоже настроен дружелюбно, подумал Мартин при виде такой

любезности. Из починки велосипед обычно приходилось брать

самому. Но оглядев велосипед, Мартин обнаружил, что его и не

думали чинить. А чуть позднее, позвонив сестрину жениху, он

услышал, что эта личность не желает иметь с ним никакого дела

"ни в каком виде, ни в какой форме, никоим образом".

-- Герман Шмидт,-- весело ответил Мартин,-- кажется, я

сейчас приду и расквашу ваш немецкий нос.

-- Только суньтесь в мастерскую, и я пошлю за полицией,--

последовал ответ.-- Я вас проучу. Знаю я вас, чуть что-- в

драку, да со мной не выйдет. Не желаю иметь ничего общего с

таким хулиганьем. Бездельник, лодырь, меня не проведешь. Не

удастся вам меня доить, хоть я и женюсь на вашей сестре. Почему

вы не хотите работать и честно зарабатывать на жизнь, а?

Отвечайте!

Мартин отнесся к этому философски, не дал волю гневу,

удивленно и насмешливо присвистнул и повесил трубку. Но потом

ему стало не до смеха, всей тяжестью навалилось одиночество.

Никто его не понимает, никому он, видно, не нужен, кроме

Бриссендена, а Бриссенден исчез неведомо куда.

В сумерках Мартин вышел с покупками из зеленной лавки и

зашагал к дому. На углу остановился трамвай, и сердце Мартина

радостно забилось при виде знакомой тощей фигуры. То был

Бриссенден, и, прежде чем трамвай двинулся и заслонил его,

Мартин успел приметить оттопыренные карманы пальто-- в одном

явно были книги, в другом бутылка виски.

Глава 35

Бриссенден не объяснил, почему так долго пропадал, а

Мартин не стал допытываться. Сквозь пар, поднимающийся над

пуншем, отрадно было видеть бледное, изнуренное лицо друга.

- Я тоже не бездельничал,-- заявил Бриссенден. выслушав

отчет Мартина о том, что он успел написать.

Он вытащил из внутреннего кармана рукопись и протянул

Мартину, тот прочитал заглавие и удивленно посмотрел на

Бриссендена.

-- Да, именно,-- засмеялся Бриссенден.-- Неплохое

название, а? "Эфемерида"... то самое слово. Я от вас его

услышал, вы так назвали человека, он у вас всегда несгибаемый,

одухотворенная материя, последний из эфемерид, гордый своим

существованием в краткий миг, отведенный ему под солнцем. Это

гвоздем засело у меня в голове -- и пришлось написать, чтобы от

этого избавиться. Скажите, каково это на ваш взгляд.

Мартин стал читать, и поначалу вспыхнул, а потом

побледнел. Это было само совершенство. Форма одержала победу

над содержанием, если это можно назвать победой -- все

содержание, до последнего атома, было выражено с таким

мастерством, что у Мартина от восторга закружилась голова, на

глаза навернулись жаркие слезы, по спине пошел холодок. То была

большая поэма, в шестьсот или семьсот строк,-- причудливая,

поразительная, загадочная. Необычайные, невероятные стихи,

однако вот они, небрежно написанные черным по белому. Они -- о

человеке и его напряженнейших духовных исканиях, о его мысли,

проникающей в бездны космоса в поисках отдаленнейших солнц и

спектров радуги. То был безумный разгул воображения умирающего,

чье дыхание прерывается всхлипом и слабеющее сердце неистово

трепещет перед тем, как остановиться навсегда. В этом величавом

ритме с громом восставали друг на друга холодные светила,

проносились вихри звездной пыли, сталкивались угасшие солнца, и

вспыхивали в черной пустоте новые галактики; и тонкой

серебряной нитью пронизывал все это немолчный, слабый, чуть

слышный голос человеческий, жалобное лепетанье средь воплей

планет и грохота миров.

-- Такого в литературе еще не было,-- сказал Мартин, когда

к нему наконец вернулся дар речи.-- Потрясающие стихи!..

потрясающие! Мне просто в голову ударило. Я как пьяный. Этот

великий и тщетный вопрос... Я ни о чем другом думать не могу.

Этот вопрошающий вечный голое человеческий, неустанная тихая

жалоба все заучит в ушах. Он словно комариный похоронный марш

среди трубного зова слонов, и львиного рыка. Голос едва слышен,

а жажда его неутолима. Я говорю глупо, знаю, но поэма чудо, вот

что. Ну как вам это удается? Как?

Мартин перевел дух и снова принялся восхвалять поэму.

-- Я больше не стану писать. Я бездарь. Вы показали мне,

что такое работа настоящего мастера. Гений! Это не просто

гениально. Это больше, чем гениально. Это обезумевшая истина.

Это настоящее, дружище, в каждой строчке настоящее. Хотел бы я

знать, понимаете ли вы это, вы, философ. Сама наука не может

вас опровергнуть. Это прозрение, выкованное из черного металла

космоса и обращенное в великолепные звучные ритмы. Вот, больше

я не скажу ни слова! Я потрясен, раздавлен. Хотя нет, еще одно.

Позвольте, я найду для нее издателя.

Бриссенден усмехнулся,

-- Нет в христианском мире журнала, который посмел бы ее

напечатать... сами понимаете.

-- Ничего такого я не понимаю. Я понимаю другое: любой

журнал в христианском мире мигом за нее ухватится. Такое на

дороге не валяется. Это не просто поэма года. Это поэма века.

-- Хотел бы я поймать вас на слове.

-- Не будьте таким уж пессимистом,-- предостерег его

Мартин.-- Редакторы журналов не сплошь болваны. Я-то знаю.

Давайте держать пари. Спорю на что угодно -- вашу "Эфемериду"

примет если не первый же, так второй журнал.

-- Ухватился бы за ваше предложение, только одно меня

удерживает,-- сказал Бриссенден и, помолчав, продолжал: -- Вещь

хороша... лучше всего, что я написал. Я-то знаю. Это моя

лебединая песнь. Я чертовски ею горжусь. Боготворю ее. Это

получше виски. Великолепная вещь, совершенство, о такой я

мечтал, когда был молод и простодушен, полон прелестных иллюзий

и чистейших идеалов. И вот теперь, на пороге смерти я ее

написал. И не хочу я, чтобы ею завладело, осквернило стадо

свиней. Нет, я не иду на пари. "Эфемерида" моя. Я создал ее и

поделился с вами.

-- А как же другие? -- возразил Мартин.-- Назначение

красоты -- дарить человечеству радость.

-- Это моя красота.

-- Не будьте эгоистом.

-- Я не эгоист,-- сказал Бриссенден и сдержанно

усмехнулся, как всякий раз, когда он бывал доволен тем, что

готово было слететь с его тонких губ.-- Я щедр и самоотвержен,

как изголодавшийся боров.

Тщетно пытался Мартин поколебать его решение.. Твердил,

что его ненависть к журналам-- сумасбродство, фанатизм, он в

тысячу раз достойнее презрения, чем юнец, который сжег храм

Дианы в Эфесе. Под градом обвинений Бриссенден преспокойно

прихлебывал пунш и соглашался: да, все так, все справедливо, за

исключением того, что касается журнальных редакторов. Его

ненависть к ним не знала границ, и нападал он на них еще

яростнее Мартина.

-- Пожалуйста, перепечатайте дли меня "Эфемериду",--

сказал он.-- Вы это сделаете в тысячу раз лучше любой

машинистки. А теперь я хочу вам кое-что посоветовать.-- Он

вытащил из кармана пальто пухлую рукопись.-- Вот ваш "Позор

солнца". Я его прочел, и не один раз, а дважды, трижды... Это

высшая похвала, на какую я способен. После ваших слов об

"Эфемериде" мне следует молчать. Но одно я вам скажу: когда

"Позор солнца" напечатают, то-то будет шуму. Разгорятся споры,

которые принесут вам тысячи долларов, так как сделают вас

знаменитым.

Мартин рассмеялся.

-- Сейчас вы посоветуете отправить "Позор" в журналы.

-- Ни в коем случае... разумеется, если вы хотите, чтобы

его напечатали. Предложите рукопись первоклассным

издательствам. Найдется рецензент, который будет достаточно

безумен или достаточно пьян, в даст о ней благоприятный отзыв.

Вы много читали. Суть прочитанного переплавилась в вашем мозгу

и вылилась в "Позор солнца", настанет день, когда Мартин Иден

прославится, и не последнюю роль в этом сыграет "Позор Солнца".

Итак, найдите для нее издателя... чем скорее, тем лучше.

Бриссенден засиделся допоздна и, уже на ступеньке трамвая,

вдруг обернулся к Мартину и сунул ему в руку скомканную

бумажку.

-- Вот, возьмите,-- сказал он.-- Я выл сегодня на скачках,

и мне сказали, какая лошадь придет первой. Зазвенел звонок,

трамвай тронулся, оставив. Мартина в недоумении, что за

измятая, засаленная бумажка зажата у него в руке. Вернувшись к

себе, он разгладил, ее и увидел, что это стодолларовый билет.

Мартин не постеснялся им воспользоваться. Он звал, у друга

всегда полно денег, и знал также, был глубоко уверен, что

дождется успеха, и сможет вернуть долг. Наутро он заплатил по

всем счетам, дал

Марии за комнату за три месяца вперед и выкупил у

ростовщика все свои вещи. Потом выбрал свадебный подарок Мэриан

и рождественские подарки поскромней для Руфи и Гертруды. И

наконец, на оставшиеся деньги повез в Окленд все семейство

Сильва. С опозданием на год, он все-таки исполнил свое

обещание, и все от мала до велика, включая Марию, получили по

паре обуви. А в придачу свистки, куклы, всевозможные игрушки,

пакеты и фунтики со сластями и орехами, так что они едва могли

все это удержать.

Ведя за собой эту красочную процессию, он вместе с Марией

зашел в кондитерскую в поискал самых больших леденцов на

палочке и неожиданно увидел там Руфь с матерью. Миссис Морз

оторопела. Даже Руфь была задета, ибо приличия кое-что значили

и для нее, а ее возлюбленный бок о бок с Марией, во главе этой

команды португальских оборвышей,-- зрелище не из приятных. Но

сильней задело ее другое, она сочла, что Мартину недостает

гордости и чувства собственного достоинства. А еще того хуже--

случай этот показал ей, что никогда Мартину не подняться над

средой, из которой он вышел. Бедняк, рабочий -- само