Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 14 )

Самой первой польской студенткой из Вершины стала Людмила Фигура, которая начинала свое обучение на отделении польской филологии Гданьского Университета еще на колхозные деньги, а заканчивала его уже на средства польского правительства. Вернувшись в Вершину в 1995 г., она стала преподавать польский язык в местной начальной школе и в средней школе, находящейся в соседней деревне Дундай.

Спустя несколько лет еще три уроженки Вершины участвовали в польской образовательной программе и получили среднее специальное образование в городах Мышков и Конин. Правда, по возвращении домой они столкнулись с проблемой трудоустройства и не смогли найти работу по специальности.

Еще четверо уроженцев Вершины (две девушки и два юноши) поступили в польские университеты. На момент проведения исследования одна студентка завершила обучение на экономическом факультете Люблинского Университета, но вернулась не в родную деревню, а в областной центр, где ей предложили соответствующую полученному образованию работу. Остальные еще продолжали учиться в Польше.

В целом с 1998 г. по 2006 г. правом на образование в польских учебных заведениях воспользовались восемь вершининцев. Никто из них не был ориентирован на дальнейшее проживание в Польше. Все вернулись или собираются возвращаться домой (если не в Вершину, то, по крайней мере, в Иркутск). Одна из информанток на вопрос, почему не осталась в Польше, ответила: «Не хотела. Всё равно, как говорится, где уже вырос, там… Как-то тянуло. Своя кровь уже тоже. Да и … Муж уже будущий ждал дома, жених» (ж, 1980, ПФ12-2005).

Групповые поездки деревенских жителей в Польшу, покупка и обустройство помещения для Польского дома, получение бесплатного образования в польских учебных заведениях – всё это примеры успешного использования этнического ресурса в современной Вершине. Быть поляком сегодня стало престижно, и речь идет не только о материальной стороне дела. Внимание к жителям Вершины именно как к полякам, постоянное выражение одобрения и даже восхищения фактом сохранения польского языка повышает их самооценку и укрепляет этническое самосознание. Если в 1930-х гг. польское происхождение могло стать основанием для ареста, да и в более поздние и спокойные времена люди не стремились привлекать к нему внимание посторонних, то сегодня «польскость» становится предметом гордости. В условиях, когда в паспортах и метриках отсутствует запись национальности, жители Вершины стремятся подчеркнуть свое польское происхождение, так как оно дает им видимые преимущества. Как отмечает польская исследовательница А. Вишневская, «вершининцы понимают, что, представляя отличную от других национальную группу, они вызывают больший интерес к себе» [Вишневская 2005: 12].

В то же время превращение этничности в символический и материальный ресурс сопровождается ростом потребительского отношения и становится источником скрытых конфликтов внутри местного сообщества.

Необходимо отметить еще один важный аспект влияния контактов с «исторической родиной» на групповую идентичность вершининских поляков, а именно – усиление ее локальной составляющей. По мере развития коммуникации помимо эффекта привыкания появилась и некоторая дистанция между местными и приезжающими поляками. В образе «мы - поляки», объединяющем тех и других, стали в большей степени, чем раньше, осознаваться разъединяющие их черты. К ним, прежде всего, относятся различия между польским идиомом в Вершине и литературным польским языком, на котором говорит большинство приезжающих гостей (подробнее об этом говорилось в §2.1.3.).

В этом же контексте следует сказать и о несовпадении в оценках «польскости» жителей Вершины, когда многие польские визитеры, воспринимая их как часть «сибирской Полонии», приписывают им соответствующие характеристики, которых сами вершининцы за собой не отмечают. Например, тот факт, что местные поляки вовсе не стремятся вернуться на историческую родину, зачастую вызывает недоумение у гостей из Польши. Они не предполагают встретить столь сильной локальной идентичности в тех людях, которых воспринимают как своих соотечественников.

О чувстве привязанности к «родным местам», об отношении к Вершине как к своей родине говорили многие информанты. На вопрос, хотели бы они переехать жить в Польшу, как правило, следовали отрицательные ответы, причем мотивация звучала примерно одинаково независимо от возраста отвечавших.

«Нет. Тут уже вырос. Тут привык, тут всё» (м, 1926, ПФ4-2005).

«Что там делать? Тут все свои, знакомые» (ж, 1929, ПФ4-2005)

«Ну, так ехать, просто проведовать – это совсем другое, а жить – я думаю, что … Что-то тянет сюда, хоть нам тут и не так сладко живется. Но я лично считаю, что сейчас нормально, лишь бы так до самой смерти жить. Еда есть, одежда есть, всё есть. Что нам много надо? Ну, вот что-то тянет, видимо. Корни здесь. Навсегда» (ж, 1935, ПФ2-2005)

«А кто нас там сейчас ждет, конечно? Мы уже россияне. Да мы бы, наверно, и сами не поехали. Ну, что, уже всё чужое, мне кажется, для нас лично. Здесь мы выросли, здесь... Всё равно… Здесь наша родина» (ж, 1967, ПФ3-2005)

В идентичности местных поляков очень сильна региональная и даже локальная составляющая[116] («мы – сибиряки», «наша родина – Вершина») и отсутствуют какие бы то ни было идеи польского государственного патриотизма. В этом смысле интересен эпизод, который приводится в статье польских исследователей Э. Новицкой и М. Гловацкой-Грайпер [Nowicka, Glowacka-Grajper 2003: 50]. Речь идет о том, как приехавшие в Вершину польские ветераны повязали на могильных крестах на местном кладбище бело-красные ленточки (белый, красный – цвета национального польского флага). Их поступок не был по достоинству оценен поляками Вершины, для которых символика красно-белого цвета вовсе не является само собой разумеющейся, как для жителя Польши. Они просто не поняли значения этого жеста и, более того, были обижены несправедливым, по их мнению, разделением мертвых на своих и чужих. Для вершининцев не существовало четкой разницы между надмогильным памятником с красной звездой и деревянным католическим крестом. Они не были для них символами «советскости» и «польскости», какими являлись для ветеранов, помечавших могилы «своих» патриотическими ленточками.

§ 3.2.2. Пихтинск

Говорить об отношениях пихтинцев с исторической родиной довольно проблематично, поскольку на современной политической карте не существует государства, которое бы они однозначно называли своей исторической родиной, а его жителей - своими «земляками» или «соотечественниками». Есть некие представления о прежнем месте проживания дедов и прадедов. Существуют немногочисленные контакты с представителями той более широкой общности бужских голендров, от которой отпочковалась рассматриваемая группа, переселившись в 1910-х гг. в Сибирь. В различных публикациях высказываются также предположения о генетической и/или культурной связи жителей Пихтинска с представителями нескольких современных государств. Поскольку все эти моменты, так или иначе, относятся к теме исторической родины, рассмотрим их в данном разделе.

Во время записи первых интервью с пихтинскими жителями в 1994 и в 1997 годах еще не было никаких публикаций по истории группы, а районный краеведческий музей только планировал организацию «пихтинских встреч». Проведенные тогда полевые исследования показали, что в коллективной памяти группы нет четкой информации о происхождении и далеком прошлом своих предков. Исторические нарративы относились к переселению в Сибирь и ко времени, которое непосредственно этому предшествовало. В рассказах людей старшего поколения иногда встречались фразы, отсылавшие к дореволюционным реалиям: например, употребление архаической формы «Рассея», противопоставление Сибири и России, где к последней относились и те территории, которые сегодня воспринимаются как ближнее зарубежье.

«Мои родители с Рассеи приехали, с Гродненской губернии, с Брест-Литовского уезда. Сестры в Рассее еще родились, эти обе в Рассее, брат. А я – сибирячка. Нас здесь трое родилось, как приехали» (ж, 1916, ПФ1-1994).

И: Я родился еще там, в России

НГ: А где в России?

И: На Украине. В Волынской губернии» (м, 1905, видеозапись 1998).

«Ну, слышал, что приехали откуда-то, как называли, с Рассеи, а откуда? Ну, слышал, что возле Польши близко, через реку Буг. Это я знаю, это я даже после войны услышал. На той стороне Польша. А наши жили на этой стороне Буга реки» (м, 1924, ПФ2-1997).

Иногда люди называли конкретные деревни и уезды, иногда только губернии (Волынская, Гродненская, Любленская), однако чаще всего говорили, что родители и деды приехали в Сибирь «с Волыни» или «с Буга». Реже встречались привязки места выхода переселенцев к Польше. В интервью с более молодыми людьми преобладали приблизительные формулировки типа «откуда-то с Волыни приехали».

Некоторые информанты упоминали о письмах, приходивших из Германии от родственников, но о причинах переселения в Германии мало что могли сказать.

И: А наши, вот эти, которые приехали, да и остались там много – голендры. Они. Их выслали к немцам туда всех, с Польши выслали наших. Еще до второй войны. Переселили в Германию почему-то всех оттуда. У моей старухи племянница была, письма еще писала сюда из Германии

НГ: Может, они сами уехали или их выслали?

И: Я не пойму даже. Как будто их туда всех как-то переселили (м, 1914, ПФ2-94).

И: А потом, когда вторая война началась, то там же перешурковали куда-то их. Я даже не знаю, как там, но найти не могли. А потом она прислала письмо, все ж таки знала, что где-то здесь дед был.

НГ: А откуда письмо то было – с Польши, Украины, Германии?

И: Ну, где они там были. Я точно не знаю. И всё, больше писем не стали писать (ж, 1920, ПФ3-1994).

«Он тогда рад – не рад, собрался и поехал. А туда уже приехал, мы не знали и потеряли их. А потом с Харагуна, там у нас дядька один знакомый, с наших же людей, он стал писать в Москву куда-то и надыбал, что они в Германии. И вот они оттуда прислали письмо. А тогда же запрещалось. Папа то сразу отказался писать письма, потому что папа то был в трудармии. <…> Я взяла адрес и писала, пока папа не знал, что пишу. До 61-го года я всё писала им письма, фотографии отправляла Броне (ж, 1939, ПФ3-1997).

В интервью, записанных в 2005 г., было меньше деталей, и чаще встречалась обобщающая фраза «приехали с Волыни». В нескольких случаях прозвучали ссылки на публикации в научно-популярных журналах, которые имелись к тому времени в пихтинских домах. Именно из тех же публикаций многие пихтинцы узнали о судьбе оставшихся на Буге и на Волыни: о том, что в 1940 году, после того, как колонии бужских голендров вошли в пограничную зону, образованную советским и германским руководством, большинство их жителей добровольно переселились в Германию.

Личных контактов с земляками, оставшимися на прежней родине, а затем оказавшихся в Германии, практически не было. Та редкая переписка, которая установилась между несколькими семьями, была делом трудным и опасным. С одной стороны, существовал страх усугубить этой перепиской свое положение как людей ненадежных (вследствие приписывания их к немцам и опыта трудовой армии)[117]. С другой, найти уехавших из Волыни на новом месте было довольно сложно. Прежняя компактность проживания была нарушена. Бужские голендры оказались разбросаны по всей территории Германии, а кто-то оттуда вскоре эмигрировал в Канаду и США.

В 1990-е годы ситуация меняется в том смысле, что и за границу становится легче выехать, и наличие родственников за рубежом уже не воспринимается как подозрительный факт. Тем не менее, восстановление разорванных связей с родственниками и земляками, подобно тому, как это происходило в Вершине, в Пихтинске не наблюдается. Мне известны лишь два случая поездок уроженцев Пихтинска в Германию в конце 1990-х гг.

Лишь в июне 2004 г. в Пихтинске впервые появляются представители бужских голендров, живущих сегодня в Германии. Ими были братья Эдвард и Вальдемар Бютовы из г. Шверина. Эдвард Бютов родился в 1932 г. в колонии Замостече на Западном Буге и в 1940 г. вместе с родителями переселился в Восточную Германию. Ко времени поездки в Пихтинск он уже много лет занимался сбором и публикацией сведений по истории бужских голендров[118]. В рамках проводимых им исследований Э. Бютов в 1998 и 2003 годах совершил поездки в Польшу и Украину, где посетил места бывших голендерских колоний. Его сибирская поездка была организована при поддержке исторического общества «Волынь», с которым Э. Бютов сотрудничал с начала 1990-х годов. Эта общественная организация, центральный офис которой находится в г. Вюрцбург, объединяет волынских немцев, к числу которых относят себя и многие бужские голендры, живущие сегодня в Германии, в том числе и братья Бютовы.

О цели и результатах своей поездки в Бютов рассказал в интервью следующим образом. «Я приехал сюда, чтобы встретиться и познакомиться с нашими земляками, бужскими голендрами, узнать больше об их жизни здесь. <…> То, что я узнал и получил в ходе этой поездки, гораздо больше того, что я ожидал. Я не думал, например, что найду здесь тех людей, имена которых мне уже были известны из других источников. <…> Не рассчитывал я и на то, что мы найдем здесь своих родственников в третьем поколении. Мы встретились, поговорили и теперь будем поддерживать эти появившиеся контакты. <…> Есть наши голендры в Канаде, в США, в Голландии, Франции. А теперь вот у нас появились контакты и с нашими земляками из Сибири, которые мы обязательно будем поддерживать. Это интересно для меня самого и будет также интересно для наших людей здесь и там. Наша поездка, думаю, поможет нашим голендрам здесь – им самим, их детям и внукам – сказать, откуда они приехали, кем они были, как они будут жить» [Интервью с Бютовым 2004: 110-111; 115].

Стремление объяснить своим землякам, как в Германии, так теперь и в Сибири, что «на самом деле они – немцы», Эдвард Бютов рассматривает как одну из главных мотиваций своей деятельности. Сопровождая Бютова в поездке в Пихтинск, я могла лично наблюдать этот чуть ли не миссионерский настрой, проявлявшийся в его общении с «земляками».

Говоря о реакции на свою первую книгу в Германии, он рассказал, что многие люди выражали ему свою благодарность. «Мне люди пишут: «Теперь мы знаем, кто мы есть и откуда мы приехали. Мы были немцами даже лучшими, чем эти, которые нас называли поляками или русаками». Для них все это имеет большое значение. Вы знаете, ведь когда они переселились в 1940 году в Германию, они почти не умели говорить по-немецки, у них была иная культура. Поначалу трудно было [Интервью с Бютовым 2004: 114].

Отношение жителей Пихтинска к братьям Бютовым было двойственным. С одной стороны, их воспринимали как «немцев из Германии», то есть «чужих». С другой стороны, к ним относились как к «своим», поскольку родом они были из тех же бужских голендров, к которым принадлежали основатели Пихтинска. Конечно, в первую очередь, они стали «своими» для родственников, которые обнаружились в Пихтинске во время этой поездки. Установившиеся контакты поддерживались через переписку, и через несколько лет Бютовы снова приехали в Пихтинск на 100-летний юбилей деревни.

На сегодняшний день контакты жителей Пихтинска с бужскими голендрами из Германии нельзя назвать частыми и интенсивными. Но сам факт их установления может означать появление новой тенденции. С укреплением уже существующих связей и с расширением круга знакомств, возможно, именно Германия будет все больше ассоциироваться с местом проживания «земляков», поскольку волынских поселений давно нет, как нет и контактов с голендрами, живущими в Польше, Голландии, США и Канаде. Германские голендры позиционируют себя в качестве волынских немцев, то есть как специфическую, но все же неотъемлемую часть немецкого народа[119]. До сих пор причисление пихтинцев к немцам вызывало у них отторжение. Однако можно предположить, что укрепление связей с германскими родственниками и земляками снизит остроту этой негативной реакции. К тому же с уходом из жизни непосредственных участников трудовой армии сглаживаются и воспоминания о травматическом опыте, связанном с немецкой идентификацией пихтинских голендров. Так что именно Германия имеет наибольшие шансы стать в будущем «вновь обретенной исторической родиной».

Впрочем, можно предположить и другой сценарий, например, появление в Пихтинске потомков бужских голендров, проживающих сегодня в Польше и, возможно, ощущающих себя в большей степени поляками, чем немцами[120]. Такое гипотетическое взаимодействие с ними имеет все основания для укрепления польской составляющей в групповой идентичности жителей Пихтинска. На первый план при этом могло бы выйти использование польского языка в религиозно-обрядовой сфере и наличие воспоминаний о прежней родине «в Польше».

Кстати сказать, тот факт, что в Пихтинске с 1995 года стал проводить богослужения католический священник, во многом был обусловлен его польским происхождением. «Ну, сначала так было: вот этот Адольф Альвинин, он прочитал где-то в газетке, что приехал (в Иркутск) с Польши священник, по-польски. Его заинтересовало – кто же это, мы-то тоже с Польши приехали. Он написал письмо им[121] – отцу Игнатию, что, если можете, приедьте к нам, мы тоже приезжие люди, мы с Польши, мы хотим увидать. Ну, им сразу, как, невозможно было. А потом они приехали» (ж, 1916, ПФ4-2005).

Ситуация с Пихтинском уникальна тем, что местному сообществу присуще смешение различных культурных черт. При желании можно подчеркивать какую-то одну из них и игнорировать все остальные. Характерный пример - обращение Генерального консула Республики Польша в Иркутске Эдварда Денкевича к читателям иркутского научно-популярного журнала «Тальцы», номер которого был посвящен деревне Вершина. Здесь по сути Пихтинск и Вершина ставятся в один ряд как примеры сохранения польской культуры в Сибири. Консул Денкевич пишет: «Это уже второй номер журнала, все страницы которого содержат материал о польской культуре в Сибири. Один из предыдущих журналов «Тальцы», №4(года, был посвящен уникальной этнической группе так называемых голендров, которые проживают в трех деревнях Иркутской области: Пихтинск, Средний Пихтинск и Дагник. Жители этих деревень до сегодняшнего дня бережно сохраняют польскую культуру, польские традиции и обычаи, в том числе и в деревенской архитектуре. <…> Голендры являются сельской общностью, переселившейся в Сибирь со знанием архитектурного строительства, характерного для тех районов Польши, которые они ранее заселяли. Село Вершина и деревни голендров – яркий пример многообразия культуры Сибири. <…> Генеральное консульство Республики Польша в Иркутске благодарит коллектив музея <…> за внимание и интерес к объектам польской культуры, за сохранение памяти о вкладе польской культуры в развитие Сибири» [Денкевич 2005: 3].

В данном случае подчеркиваются архитектурно-строительные традиции, сближающие пихтинцев с польской культурой. В другой ситуации подобным идентификационным маркером может стать язык повседневного общения, «немецкие» фамилии и т. д.

Приведем еще один пример «приписывания» жителей Пихтинска к определенной культуре или исторической родине, на этот раз – к Голландии. После публикации в московском еженедельнике «Итоги» статьи и фоторепортажа о «пихтинских голендрах» [Сорин 1998], к Пихтинску проявил интерес московский собкор нидерландской газеты «De Volkskrant» Барт Рийс. В результате его поездки в Пихтинск в газете появилась статья «Голландцы в Сибири». Пихтинская история настолько заинтересовала журналиста, что он решил написать об этом книгу. Разработав проект и получив под него грант, Б. Рийс еще несколько раз приезжал в Пихтинск для сбора материала, а кроме того провел исследования в нескольких российских и украинских архивах. В итоге в 2005 г. в Амстердаме вышла его книга «Het hemels vaderland. Hollanders in Siberiё». Сообщение об этом появилось на региональном интернет-портале «Бабр» под характерным заголовком «Вышла в свет книга об иркутских голландцах». В заметке говорилось следующее: «Недавно вышла в свет книга "Небесное Отечество. Голландцы в Сибири" международного журналиста Бартоломео Райса о наших земляках и его соотечественниках-голендрах, проживающих в поселке Пихтинск (Заларинский район). 360-страничная книга, изданная в Амстердаме, написана на языке исторической родины голендр – голландском. В настоящее время краеведческий музей поселка занят поисками переводчика книги на русский язык» [Вышла в свет книга… 2006].

Вопрос о переводе книги с голландского на русский язык стал обсуждаться пихтинскими активистами после того, как Б. Рийс прислал в Пихтинск и Иркутск несколько экземпляров издания. Вполне возможно, что подобная мера станет для них еще одним средством преодоления неопределенности в вопросе этнической идентификации. Тем более, что голландская версия происхождения имеет неоспоримые преимущества перед немецкой хотя бы потому, что не несет коннотаций с трудовой армией и оскорблениями «немцы-фашисты», которым на протяжении долгого времени подвергались жители Пихтинска со стороны жителей соседних деревень.

Обобщая всё вышесказанное, следует подчеркнуть принципиальную разницу между теми значениями, которые имеет фактор исторической родины в Вершине и в Пихтинске для процесса групповой идентификации.

Контакты с Польшей, которая однозначно воспринимается вершининскими поляками как историческая родина, играют существенную роль в актуализации их «польскости». Приезжающие из Польши поляки являются основной референтной группой, на сравнении с которой и на основании оценок которой происходит кристаллизация их этнической идентичности.

Для жителей же Пихтинска родина отцов и дедов скрывается за неопределенными и этнически не маркированными представлениями о Волыни и Буге. Мало кто может отождествить место исхода своих предков в Сибирь с конкретным современным государством, тем более что поселений, откуда выехали их предки, сегодня не существует, а жившие в них до войны люди переселились в 1940 г. в Германию. Однако Германия, как и Голландия с Польшей, не занимает в коллективной памяти людей места исторической родины. Таким образом, ситуация с исторической родиной способствует закреплению неопределенности в этнической самоидентификации группы. Этнические активисты демонстрируют стремление преодолеть эту неопределенность, пытаясь поставить точки над i в вопросах происхождения и истории группы бужских голендров. Однако говорить, что эти интенции отражают общую динамику процессов групповой идентификации, пока рано.

§ 3.3. Коммуникация с местными властями

Из отзыва Байбурина: имело бы смысл рассмотреть коммуникацию с еще одной группой - с местными властями, которые не только принимают деятельное участие, но и, что важнее, занимают в ряде случаев особую позицию (они упоминаются, но явно недостаточно).

§ 3.4. Журналисты и исследователи

Описывая контексты, актуализирующие этническую идентичность рассматриваемых групп, нельзя не сказать о влиянии журналистов и исследователей, приезжающих в Вершину и Пихтинск. Речь идет как о воздействии самого факта их появления в деревне, так и о более удаленном по времени эффекте, производимым публикациями и/или репортажами.

Можно сказать, что СМИ в данной ситуации являются первыми и главными «производителями» этнического дискурса. Подавляющее число газетных публикаций и телевизионных репортажей, посвященных Вершине и Пихтинску, эксплуатируют именно этническую тему[122]. Это вполне понятно, потому что ни в социальном, ни в экономическом аспекте рассматриваемые поселения не выделяются из общей массы других сибирских деревень и в этом смысле не представляют для СМИ интереса.

Информационный повод для подготовки материала о деревне вообще чаще всего связан с некоей спецификой или экзотикой, присущей конкретному поселению. В случае с рассматриваемыми деревнями эта экзотика выражается в этнических категориях: Вершина описывается, прежде всего, как «польская деревня», Пихтинск – как место проживания «голендров», которые идентифицируются либо как часть более крупной этнической общности (немцы, голландцы, поляки, украинцы) либо как особый «народ». Внешние проявления этой специфики журналисты видят в «национальных» песнях, танцах, обрядах и пр. фольклорных элементах. Об этом, а также об истории появления в Сибири основателей деревень и их этнической идентификации говорится практически в каждом репортаже или статье.

Научный интерес исследователей (историков, этнологов, социологов) к Вершине и Пихтинску также связан, прежде всего, с этнической проблематикой. Как и журналисты, они смотрят на местных жителей сквозь этническую рамку интерпретации и тем самым, хотят того или нет, навязывают им этнический дискурс. Снова и снова отвечая на вопросы журналистов и исследователей о своем происхождении и этнической принадлежности, местные жители не могут не задумываться над этим и не формулировать некие ответы, которые воспроизводятся в подобной ситуации и в дальнейшем. Так формируется привычка говорить о себе в определенном ключе, используя соответствующие выражения и категории. Интерес со стороны, пусть и не сразу, а постепенно, но актуализирует этническую идентичность людей, превращает ее в предмет рефлексии.

«Жили и не задумывались. Живём да и всё. А тут как вот стали спрашивать, кто мы такие…» (м, 1926, ПФ1-1997).

НГ: А вообще говорили в семье об истории Пихтинска, откуда они приехали сюда в Сибирь?

И: Не-а, как-то не было таких разговоров. Вот обычно разговаривали только вот, когда журналисты приедут какие-то, спрашивают. Они там рассказывали. А мы - то там шибко-то и не вникали (ж, 1975, ПФ4-2005).

Воспоминания о прошлом, рассказанные и записанные, а затем воспроизведенные в статье или книге, постепенно входят в общий багаж коллективной памяти группы, уже не только как непосредственное воспоминание, но и как привнесенное и интериоризированное знание. Другими словами, они становятся частью того, что Я. Ассман называет культурной памятью (в дополнение и противовес памяти коммуникативной) [Ассман 2004: 54-55].

Кроме того научные и журналистские публикации распространяют информацию о жителях этих деревень как о представителях «особых народов» среди широкой читательской аудитории, способствуя тем самым созданию и закреплению образов Пихтинска и Вершины как этнографических объектов.

Иногда одна публикация дает импульс к возникновению профессионального интереса других исследователей и журналистов, порождая эффект снежного кома. Подобным примером может служить история с уже упоминавшимся нидерландским журналистом Бартом Рийсом, который, заинтересовавшись публикацией о Пихтинске в еженедельнике «Итоги», не только подготовил репортаж о «сибирских голландцах», но и провел позже собственное исследование.

Этническая проблематика преобладает в приоритетах исследователей и журналистов, пишущих как о Вершине, так и о Пихтинске. Однако, в каждом из этих двух случаев, есть своя специфика.

Если вершининские поляки посредством такого общения утверждаются в собственной значимости, обусловленной польским происхождением и сохранением элементов польской культуры, то с пихтинскими голендрами ситуация сложнее. Каждый раз они сталкиваются с проблемой этнической идентификации, оспаривая навешиваемые извне этнические ярлыки («немцы», «поляки», «украинцы»), но не давая собственного однозначного варианта. В связи с этим появляется раздражение и нежелание встречаться с подобными расспросами. Одновременно с этим активизируется поиск определенных ответов, и открывается простор для конструирования мифов.

Поначалу (в 1994-95 годах) вспыхнувший интерес к Пихтинску нравился многим его жителям. Журналистов и исследователей с удовольствием звали в гости, с готовностью отвечали на их вопросы, а появление в 1997 г. научно-популярного журнала «Земля Иркутская» с материалами о Пихтинске было воспринято местными жителями с энтузиазмом. Перемены в отношении к приезжающим гостям стали заметны в конце 1990-х годов. Лично мне они бросились в глаза во время поездки в Пихтинск с группой иркутских тележурналистов в январе 1999 года. Сначала давний знакомый, у которого мы остановились в Пихтинске, в конфиденциальном разговоре посоветовал «не лезть к старикам с расспросами о национальности, о вере», потому что у них, по его словам, «уже появилось опасение – зачем это все ездят да расспрашивают, не переселять ли опять куда собираются» (ПД-99). Затем журналистка, планировавшая снимать воскресное богослужение и обратившаяся к его участникам за разрешением это сделать, получила довольно резкий отказ. Когда же телевизионщики захотели пообщаться с тем самым старожилом, который в сентябре 1997-го года охотно позировал перед видеокамерой и с удовольствием делился воспоминаниями, то они столкнулись с его решительным нежеланием вообще вести с ними какие-либо беседы.

Во время полевых исследований 2005 года я снова заметила перемены: теперь маятник качнулся в обратную сторону, и местные жители вполне позитивно относились к моим расспросам. Думаю, отчасти это объяснялось той новой тенденцией, которая появилась в эти годы, и о которой я уже упоминала ранее: местные этнические активисты стали делать акцент на принадлежности пихтинцев к особому народу под названием голендры, и эта версия коллективной идентичности начала приживаться в местном сообществе.

Хотя вместе с тем встречалась и негативная реакция на интервью, в том числе обусловленная нежеланием выступать в роли объекта изучения, как это видно из следующей цитаты. «Надо, наверно, нам собираться, ехать в другие деревни. Обычаи нормальные какие-то принимать. А то всё к нам едут, как к дикарям, всё смотреть» (м, 1970, ПФ8-2005).

Как бы ни относились к журналистам и исследователям местные жители, печатное слово имеет для них большой авторитет. То, что написано в газете или журнале, даже если обсуждается и критикуется, воспринимается как особое знание, которое помогает выстроить менее противоречивый образ прошлого своей группы, а, следовательно, и собственной коллективной идентичности.