Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 15 )

Во многих пихтинских домах хранятся газеты и журналы со статьями о Пихтинске, на которые люди ссылаются как на авторитетное мнение при соответствующем разговоре.

И1: Вот сына дружит с девчонкой. Но она сама уже тоже смесь, и русская. И вот он сейчас взял эту книгу «Тальцы», чтобы …пускай, мол, почитает.

НГ: То есть он взял, чтобы показать…

И1: Ну, чтоб ей показать, что за фамилия. Ну, что мы за нация. Повез ей показать.

И2: Да мы нация, если практически не… мы никто.

И1: А мы никто (смеется) (ж, 1953, м, 1951, ПФ8-2005)

Специфика ситуации в Вершине связана с приездами в деревню представителей польских СМИ. Многие польские журналисты убеждены в том, что местные жители осознают себя жертвами режима, не по своей воле оказавшимися в Сибири, и просто не могут не стремиться к воссоединению с исторической родиной. Зачастую они не понимают, что у местных поляков отсутствует восприятие Польши как своей актуальной родины, зато очень сильна локальная составляющая их идентичности.

Подобного рода непонимание ярко проявилось в реакции польских СМИ на слова маршала польского сената Богдана Борусевича, сказанным им вершининским полякам 4 сентября 2010 года. Визит сенатора и возглавляемой им официальной делегации в Вершину был одним из пунктов обширной программы пребывания польских бизнесменов и политиков в Сибири 2-10 сентября 2010 г. Приветствуя жителей Вершины, Б. Борусевич сказал: «Дорогие соотечественники, куда же заехали ваши предки? Почти на край света <…>, но на самом деле они выбрали хорошее место, прекрасное, - такое, где хочется жить и куда хочется приезжать. Мы приехали к вам, чтобы сказать, что Польша о вас не забыла, Польша о вас помнит и будет помнить» [Kontakty …2010]. Польский сенатор также подчеркнул, что «мало найдется на свете таких мест, где существуют компактные поселения поляков, которые, несмотря на то, что много лет назад покинули отчизну, не только помнят о своем происхождении, но и сохраняют свои обычаи и язык». Он заверил, что Польша всегда будет поддерживать своих соотечественников, живущих в Сибири, чтобы они, «будучи верными гражданами России и добрыми жителями этой земли, сохраняли свои польские корни и гордились тем, что являются поляками». На память о визите маршал передал польской школе в Вершине два компьютера, лэптоп и мультимедийный проектор.

Слова польского парламентария, одобрительно воспринятые жителями Вершины, вызвали бурю негодований в польских СМИ. Так в общественно-политическом еженедельнике «Наша Польша» от 01.01.2001 появилась статья Р. Выросткевича «Борусевич о прекрасной для поляков Сибири…» [Wyrostkiewicz 2010]. Она начиналась с набранного заглавными буквами слова «СКАНДАЛ!», после которого следовала цитата из выступления сенатора, и автор статьи гневно вопрошал: «Неужели Борусевич, который по своему положению обязан заниматься Полонией, не знает истории и судьбы поляков из Вершины? Разве он не знает, что на протяжении многих лет Сибирь была для них местом горя, несбывшихся надежд, а также репрессий по причине польского происхождения, во время которых не раз поджидала их смерть от рук большевиков?».

Весь дальнейший текст статьи представляет собой развернутые вариации на тему процитированного высказывания. Автор упоминает «бесплодные обещания царской России», которыми заманили в Сибирь бедных поляков, чтобы отвлечь их от эмиграции в Западную Европу и Америку. Говорит он и о «насильственной русификации», которой подверглись здесь его соотечественники в советские времена, и о невозможности вернуться на родину, вследствие чего люди вынуждены были остаться на этой земле, а вовсе не из-за ее красот. Подытоживая, Р. Выросткевич высказывает мнение, что «Польша уже много лет проводит политику забвения поляков на Востоке», и примером такого подхода можно считать «идиллическое заявление Борусевича и его ”щедрые” дары».

Вслед за статьей Р. Выросткевича «Наша Польша» опубликовала интервью, взятое тем же автором у католического священника о. Ярослава Вишневского, работавшего в 1990-х гг. в Сибири. Интервью развивало заданную тему, и было выдержано в том же духе, что и статья [Wiśniewski 2010].

Оба материала были размещены на нескольких интернет-сайтах, в том числе на портале «Виртуальная Полония», где вскоре стали появляться гневные комментарии читателей. Приведу лишь некоторые из них (причем не самые резкие): «Как такой человек может представлять Полонию? Он что – Бога не боится?» «Если ему так понравилось там, то надо было и оставаться, одной канальей было бы меньше»[123].

Казалось бы, безобидная фраза польского сенатора о красотах местной природы была воспринята посетителями портала как оскорбление. Возможно, отчасти здесь проявилось их негативное отношение к личности конкретного польского политика. Но как мне представляется, основная причина кроется в другом, а именно – в несовпадении двух рамок интерпретации одной и той же ситуации[124]. Восприятие конкретного события обусловлено здесь более широким контекстом и фоновой информацией, которые составляют основу каждой интерпретационной рамки.

Авторы упомянутых статей и критических комментариев так остро воспринимают позитивную оценку места проживания своих соотечественников, потому что они привыкли думать и говорить о поляках в Сибири совершенно в ином ключе. Они смотрят на жителей Вершины как на мучеников, и это – наиболее естественный для них взгляд, сформированный сюжетами, в которых соотечественники на Востоке – это всегда жертвы режима (сначала царского, потом советского), не по своей воле попавшие в далекие чужие края и стремящиеся к воссоединению с утраченной родиной. Быть поляком на Востоке – это стигма, которая не предполагает, что люди могут быть довольны своим положением. Тем более в подобную интерпретационную рамку не вписываются похвалы в адрес Сибири как места проживания соотечественников, звучащие из уст представителя отчизны.

Подобная интерпретационная рамка преобладает в репортажах польских журналистов о Вершине. Позитивные моменты, которые здесь присутствуют, связаны, главным образом, с темой причастности к польской отчизне. Редко кто пишет о местном патриотизме жителей Вершины и их сильной локальной идентичности. Если же кто и упоминает об этом, то опять же используя категорию «жертвы». В данном случае вершининцы – жертвы политики русификации и ассимиляции, а, значит, уже не совсем «настоящие» поляки.

История с визитом польского сенатора в Вершину показывает нам существование различных позиций в восприятии и описании «соотечественников на Востоке». Одну из них продемонстрировали авторы материалов «Нашей Польши» и комментариев на портале «Виртуальная Полония». Другая позиция, допускающая сосуществование в сибирских поляках «польскости» с «российскостью», этнической составляющей их групповой идентичности («мы – поляки») с региональной / локальной и гражданской («мы – сибиряки, жители Вершины, граждане России»), проявилась в словах Б. Борусевича.

§ 3.5. Символические границы внутри деревенского сообщества и взаимодействие с жителями соседних деревень

Ситуации, актуализирующие этническую идентичность рассматриваемых групп, возникают не только в связи с приездом гостей (будь то земляков или журналистов с исследователями) и деятельностью местных этнических активистов. Они постоянно появляются и в повседневном общении деревенских жителей между собой. Это связано с неоднородностью местных сообществ, которые состоят сегодня не только из потомков первых переселенцев – вершининских поляков и пихтинских голендров.

Как в Вершине, так и в Пихтинске, традиция эндогамных браков, когда брачными партнерами становились представители «своей» группы, уже не так сильна, как раньше. Начиная с 1950-х годов, и особенно в последние три десятилетия в деревнях появляется все больше смешанных в этническом плане семей. В 2005 г. в Вершине они составляли примерно 44% от общего числа браков, в Пихтинске – 43 %. Кроме того, есть некоторое количество семей (в Вершине примерно 12% от общего числа, в Пихтинске – примерно 2%[125]), в которых оба супруга не относятся к потомкам основателей рассматриваемых поселений.

Родственные и соседские отношения очень важны для членов деревенского сообщества, поэтому, во многих ситуациях «родня» и «соседи», независимо от этнической принадлежности, входят в категорию «своих». Тем не менее, внутри этого сообщества периодически возникают символические границы, описываемые информантами в этнических категориях. На основании полевых наблюдений и записанных интервью можно утверждать, что их появление связано с несколькими практиками, которые выступают здесь в качестве этнических маркеров.

Во-первых, это - использование в домашнем общении «своего» языка наряду с общеупотребительным русским. В Вершине это – польский язык, в Пихтинске - «наш хохлацкий/пихтинский». Степень и частота его использования в семьях различается в зависимости от возраста людей. Но в любом случае, новый член семьи не из «своих» сталкивается с необходимостью адаптироваться к непривычным для себя языковым нормам, по крайней мере, в общении со старшим поколением.

Во-вторых, наличие «своих» праздников или же особого календаря и обычаев празднования общераспространенных праздничных дней. О том, что эти различия осмысливаются именно как этнические, свидетельствуют все относящиеся к этой теме фрагменты интервью. Чаще всего «наши» праздники противопоставляются «русским», реже - украинским, татарским.

В-третьих, особенности похоронно-поминальной обрядности. Аналогично ситуации с праздничной обрядностью, различия в этой области описываются в этнических категориях. При этом, в Вершине разговор о разнице между поминками «по-польски» и «по-русски» зачастую сопровождается ссылками на то, как это сейчас происходит в Польше. В Пихтинске же в качестве подобного авторитета выступает собственное прошлое – «как делали наши деды».

Более детальное описание каждого из этих маркеров изложено в соответствующих разделах Главы II, поэтому нет смысла повторяться. Следует отметить, что эти же маркеры выдвигаются на первый план и в ситуации общения вершининских и пихтинских поселенцев с жителями соседних деревень. «Свой язык», «свои праздники», «свои похороны и поминки» - чаще всего именно эти характеристики называются в интервью с информантами из соседних поселений, когда они говорят о том, чем же пихтинцы или вершининцы отличаются от них самих.

Вместе с тем, в этом коммуникативном контексте имеются моменты, специфические для каждой из рассматриваемых групп.

Вершина

Для поляков Вершины основной референтной группой, на сравнении с которой более четко осознаются собственные черты, в данном случае является бурятское население деревни Дундай, находящейся в 3-х км. от Вершины. В интервью мне практически не встречались сопоставления с жителями соседней Тихоновки, населенной, главным образом, русскими и потомками переселенцев с Украины. Именно на сравнении с бурятами выстраиваются автостереотипы, наиболее часто встречающиеся в интервью. Такие утверждения, как «мы, поляки – народ трудолюбивый» и «поляки любят и умеют работать» очень часто сопровождаются пояснениями, относящимися к соседям-бурятам: «Мы – трудолюбивые, а буряты – ленивые, мы работаем, а они портфели таскают».

Как уже говорилось, с начала 1960-х до середины 1990-х годов Вершина и соседние три бурятские деревни были объединены в рамках одного колхоза, но в 1995 г. польская бригада (то есть деревня Вершина) заявила о том, что выходит из него. Проводя полевые исследования в Вершине в 1994 г. я была свидетелем бурных обсуждений, которые предшествовали этому шагу. Тогда вершининцы не раз говорили о том, что, мол, «наши поляки могут только работать», а буряты работать не любят, потому и «носят портфели», то есть занимают руководящие посты, стараясь дать своим детям образование, чтобы и те в будущем могли вести все дела.

Любопытно, что эти стереотипы, отражающие реально существующую разницу в образовательном уровне между вершининскими поляками и дундайскими бурятами, имеют давнюю историю. В архивном документе за 1931 г., в так называемой «записке о состоянии польской деревни Вершина», составленной районным агитатором, можно прочесть буквально следующее. «Поляки признают от части, что буряты в культурном отношении опередили поляков и за книжкой гонятся, но по мнению поляков только для того, чтобы не работать тяжело, а управлять и командовать»[126].

На тот момент времени стереотип функционировал в условиях конкуренции двух этнических групп по отношению к основному экономическому ресурсу – земле. Поляки и буряты еще не представляли в организационном плане одной хозяйственной единицы, но жили в непосредственной близости друг от друга и претендовали на одни и те же земельные участки. В 1990-х годах прежний стереотип воспроизводился в иной ситуации: теперь он использовался в качестве объяснения недовольства поляков своим подчиненным положением в колхозе и мотивировал их желание выйти из него. В том же самом качестве стереотип появляется в интервью 2005 г., когда речь заходит о событиях 10-летней давности. Но помимо этого, он возникает и в другом контексте: выражая свое недовольство действиями руководства , информантка высказывает предположение, что директора акционерного общества поддерживает окружное бурятское начальство. Далее следует уже знакомое суждение, что «поляки же работящий народ, они же всё могут. Буряты – лентяи, только сумки носят, у них портфели только под руками. <…> Там много таких, что шишки такие большие, его учат, как делать всё» (ж, 1935, ПФ1-2005).

Наряду со стойким стереотипом существует и стойкое предубеждение против польско-бурятских браков. На фоне деклараций о том, что «мы не делаем никаких национальных различий, главное, чтобы человек был хороший», реальная картина межэтнических браков показывает, что такие границы постоянно воспроизводятся: среди смешанных в этническом плане семей в Вершине нет ни одной польско-бурятской.

Пихтинск

В случае с Пихтинском возникновение этнического дискурса в контексте коммуникации с жителями соседних деревень происходит совсем по другой, нежели в Вершине, схеме. Да, здесь также существуют позитивные автостереотипы («мы больше уважаем старших», «мы более работящие», «мы меньше пьем»), которые формулируются на фоне сравнения с другими, чаще всего, с русскими. Но определяющую роль для возникновения рефлексий по поводу собственной идентичности играют другие моменты, а именно – стремление опровергнуть приписываемые извне этнические определения. Разговор о собственной идентичности идет «от противного», он строится на аргументации того, почему пихтинцы не могут называться немцами, при этом позитивная этническая самоидентификация в большинстве случаев отсутствует. Поэтому в данном случае трудно говорить об актуализации определенной этнической идентичности, как, например, «польскости» в Вершине.

Внешняя категоризация пихтинцев как «немцев» имеет для них негативные коннотации. Помимо рассказов старших о трудовой армии к этому относится и оскорбительное для пихтинцев отождествление «немцы – фашисты - враги», которое, по словам информантов, до сих пор встречается в общении с жителями соседних деревень. Чаще всего в этом контексте упоминаются детские ссоры в хор-тагнинском интернате, причем подобные сюжеты относятся как к м годам, так и к сегодняшним дням.

«Это даже, это даже было кругом вот. Мы в школе учились, в Хор-Тагне или там в Харагуне, или где, и всю жизнь там эти вот, староверы или чё, или с русских кто-то, всю жизнь обзывались. Где чё: «О, немцы, фашисты. Немцы, фашисты недобитые». Как унижали, унижали даже! Это вам любой, вот любой ученик, который где вот учился, это скажет, что кругом это. Даже и щас это есть» (ж, 1953, ПФ8-2005).

НГ: Мне рассказывали, что хор-тагнинские пихтинских немцами обзывали…

И: Они и сейчас обзывают. Мои дети там учатся. Старшие двое (м., 1963, ПФ4-2005)

«Дети мои приезжают из Хор-Тагны, обижаются. Говорят: «Мама, почему нас немцами называют? Ты же сама из Хор-Тагны. Мы же не немцы» (ж, 1970, ПФ4-2005).

Уроженка Хор-Тагны: «Хор-тагнинские и пихтинские были в одном классе, но мы с ними сильно не общались почему-то. Вот у нас такого не было к ним… Даже какое-то… даже вот казалось, что они такие… Вот раньше мы на них так были чё-то настроены, что они вот как немцы или как… Почему-то мы так воспринимали их как-то. Больше мы с таёжнинскими[127] детьми ладили, а с пихтинскими почему-то так, сторонились» (ж, 1970, ПФ4-2005).

Рассказывают и о других случаях несправедливого отношения, обусловленного этнической идентификацией, как, например, в следующем фрагменте:

«Как это, почему это везде мы немцы? Почему? Я никак не могу понять. Мне уже 82 года. Почему Пихтинских ненавидят? Для чего? Ну, что этот Пихтинск всем мешает или чё ли? Никто, по-моему, никакого зла не делал. Як начался колхоз, работали с темна до темна. А почему ненавидят? Вот даже в больницу ляжешь в Заларях, если только с Пихтинска – то всё, на тебя внимания не обращают. Да, да! Я в прошлом году лежала в Заларях в больнице. Рука чуть не отнялась. Вот так» (ж, 1923, ПФ2-2005).

Стоит заметить, что общаясь с жителями соседних с Пихтинском деревень (Хор-Тагна, Харагун) я ни разу не слышала от них каких-либо негативных высказываний в адрес пихтинцев. Кстати сказать, во время полевых исследований в Вершине нелестные отзывы о местных поляках от бурят встречались, правда, не во время интервью под запись, а в устных беседах. Здесь же, наоборот, информанты нередко отмечали позитивные качества, присущие, по их мнению, жителям Пихтинска: сплоченность, взаимопомощь, трудолюбие, более строгое воспитание детей и как следствие большее уважение детьми родителей. Приведу пару примеров, первый из которых записан в деревне Харагун:

«На этом Пихтинском – там живут немцы. <…>Нация у них немцы. Даже я не знаю, когда они приехали, когда поселились, вот этого я не знаю. Они еще довоенные. Давно они приехали. Они, знаете, не с Германии, это наши немцы, оттуда с Европы, ведь где-то там есть же наши немцы. <…> В общем, трудолюбивый народ. Я сегодня на ихних полях был, ездил, смотрел – очень трудолюбивый, аккуратный народ, труженики. Наши татары так не делают. У них по работе по ихней видать – трудолюбивый, настоящие крестьяне» (м, 1997, ПФ3-1997)

Другой пример взят из интервью с уроженкой Хор-Тагны, вышедшей замуж за жителя Пихтинска: «Не знаю, вот у меня мама всегда любила пихтинских. Она работала немножко в школе. Ей всегда ребята нравились пихтинские. Они всегда ей помогали. Хор-Тагнинские наши не такие были. А эти всегда – с открытой душой, с открытым сердцем. И она у меня всегда говорила: “Вот, замуж иди на Пихтинск, вот там такие хорошие парни”» (ж, 1970, ПФ6-2005).

В мои задачи не входило выяснение вопроса – насколько частыми и серьезными были конфликты с соседями в прошлом, а также в какой степени реальна или надумана эта стигматизация применительно к сегодняшним условиям. В данном случае важнее сам факт трансляции в рассказах жителей Пихтинска негативного опыта, связанного с внешней категоризацией группы.

Чаще всего в роли враждебного по отношению к пихтинцам окружения упоминаются жители Хор-Тагны. В одном из интервью информантка, учившаяся в конце 1960-х годов в 8-летней школе в деревне Метелкино[128], рассказывает, что не сталкивалась там с подобным отношением к себе.

«Вот мы в Метелке, мы учились, у нас такого не было в Метелке. <…> Там не было. А в Хор-Тагне ужас. Так до сих пор они же еще это – «о, немцы». <…> А у нас вот не было, чтоб «немцы, немцы» - вот в Метелке мы когда учились. Вместе же учились, все в одном классе, и ихние, и наши с интерната. Нас в интернате, по-моему, 4 комнаты было, нас вообще много народу было» (ж, 1954, ПФ3-2005)

Возможно, причина таких различий лежит в обстоятельствах возникновения этих деревень. Метелкино так же как и Пихтинск, была образована столыпинскими переселенцами, прибывшими сюда в 1910-х годах из Гродненской и Могилевской губерний. Хор-Тагна же была единственным старожильческим поселением, находящимся в непосредственной близости от Пихтинского и других переселенческих участков в данном районе. И хотя в устных и письменных источниках не зафиксирована вражда между переселенцами и старожилами, можно предположить, что отношение старожилов к переселенцам было все-таки хуже взаимоотношений различных переселенческих групп.

Таким образом, и в Вершине, и в Пихтинске символические границы внутри деревенского сообщества формулируются таким образом, что «своё» чаще всего противопоставляется «русскому». Это связано с тем, что русские преобладают среди брачных партнеров в смешанных семьях, а также с тем, что русский язык, русская культура в принципе доминируют в повседневных и официальных ситуациях.

При взаимодействии с жителями других деревень из всего соседского окружения выделяется определенная группа, на фоне которой преимущественно и формулируются автостереотипы, а также некоторые другие этнодифференцирующие признаки. Для Вершины это – буряты соседнего Дундая, для Пихтинска – жители Хор-Тагны (по отношению к которым иногда применяются номинации «староверы», «чалдоны»).

Причины того, почему именно эти группы играют особую роль в создании символических границ, коренятся в обстоятельствах недавнего прошлого. В случае с Вершиной – это особенности адаптации на переселенческом участке в условиях конкуренции за земельные ресурсы со старожилами-бурятами. В случае с Пихтинском – события военного и послевоенного времени, когда возникшее в результате войны отношение к немцам как к врагам соединилось с внешней категоризацией жителей Пихтинска как немцев. Большую роль в подобной категоризации сыграло государство, которое явно выразило свое недоверие к этим людям, отправив их в 1941 г. в трудовую армию. Дети из Пихтинска вынуждены были учиться в школе-интернате в Хор-Тагне (поскольку в Пихтинске средней школы не было), где они, естественно, воспринимались местными школьниками как чужаки. Но обычное в таком случае соперничество-вражда «своих» и «чужих» усилилось этим негативным отношением к пихтинцам как к «немцам».

В данной главе речь идет, в первую очередь, о контекстах, актуализирующих этническую идентичность рассматриваемых групп. Однако, говоря о символических границах внутри деревенского сообщества, нельзя не упомянуть и о тех из них, которые этнически никак не маркированы. И в Пихтинске, и в Вершине возникают ситуации, когда местное сообщество раскалывается по причинам, не связанным с этническими аспектами. Культурное или этническое единство порой отступает на второй план перед материальным неравенством, завистью к более успешным односельчанам. Процитирую интервью, записанное в Пихтинске:

И: Еще когда совхоз был, мы как-то дружнее были, мы гуляли каждый праздник. А сейчас в одиночку каждый, еще старается каждый кого-то укусить, каждый кого-то терроризировать.

НГ: А из-за чего?

И: Ну, вот такая ненависть. Вот кто работает, на того и … А он не работает и будет: «вы богачи, вы такие да сякие». <…> Готовы сожрать бы нас, что мы еще работаем, что мы еще стараемся чё-то делать, чё-то жить как-то. А они стараются… Нынче вот утром ездили, вон коней гоняли по посевам. Выпустят и всё коней, бесполезно, никому не жалко. <…> А им кто вот не дает, ну, сейте и ростите, также работайте! (ПФ3-2005, ж, 1954)

Источником скрытых конфликтов внутри сообщества может стать степень доступа к ресурсам, поступающим извне, например, помощь от благотворительных организаций или дополнительное государственное финансирование музейных инициатив.

Бывают также ситуации, которые возникают вне связи с какими-либо этническими вопросами, но впоследствии приобретают этническую «окраску». Так, летом 2005 года в Вершине разразился хозяйственный конфликт, в центре которого оказался директор действующего здесь . Часть акционеров выразили недовольство методами руководства акционерным обществом и заявили о желании выйти из забрать свои земельные участки из коллективной обработки. Другая часть выступила на стороне директора, который обосновывал нецелесообразность подобных действий. Дело дошло до судебного разбирательства, причем вершининские поляки были как среди противников, так и среди сторонников директора. Поэтому, несмотря на звучавшие в деревне высказывания, что, мол, директор – не поляк, поэтому ему нет дела до наших интересов, объективно эту ситуацию вряд ли можно описать как этнический конфликт. Тем не менее, подобные высказывания получили еще большее распространение после того, как в конфликт оказался втянут вице-консул Республики Польша в Иркутске, побывавший в эти дни в Вершине. Его попытка обсудить с местным начальством ситуацию и несколько неосторожных высказываний были расценены как вмешательство во внутренние российские дела. После того, как все это получило большую огласку в прессе, хозяйственный конфликт многими его участниками и сторонними наблюдателями стал восприниматься как этнический.

Этот случай показывает подвижность границ между «своими» и «чужими». Поначалу они разделяют местное сообщество на противников и сторонников руководства вне зависимости от их происхождения. Затем на первый план выдвигаются этнические характеристики, и символические границы описываются уже в этнических категориях.

§3.6. Праздничные и коммеморативные мероприятия

В предыдущих параграфах мы рассмотрели несколько коммуникативных контекстов, актуализирующих этничность исследуемых групп. Теперь проанализируем конкретные ситуации, в которых все отмеченные выше контексты и акторы (как из ближнего, так и дальнего окружения) действуют одновременно. К таким ситуациям относятся массовые праздничные мероприятия, проходившие в Пихтинске и Вершине по случаю 100-летнего юбилея образования поселений, а также сопровождавшие или предшествовавшие им (случай Вершины) коммеморативные акции.

§ 3.6летний юбилей основания Пихтинска

Юбилейные торжества по случаю 100-летия образования Пихтинского переселенческого участка, проходившие в Среднем Пихтинске 4-6 июля 2008 года, представляются мне показательным моментом, отражающим определенный этап в динамике групповой идентичности рассматриваемого сообщества. Причем этническая составляющая не исчерпывает все значения и смыслы, которыми наделяли праздничные мероприятия присутствовавшие на них люди. В данном параграфе ставится задача, во-первых, понять, что означал пихтинский юбилей для разных категорий его участников, а во-вторых, посмотреть, какое место в этом наборе смыслов занимали этнически окрашенные представления.

Идея проведения праздника принадлежит уже упоминавшемуся уроженцу Пихтинска . По его инициативе в конце июля 2006 г. в областном архитектурно-этнографическом музее «Тальцы» собралась группа представителей нескольких пихтинских семей, которая вскоре оформилась как штаб по организации и проведению юбилея. Место встречи было не случайным, так как изначально праздник задумывался не просто как локальное событие, имеющее важность только для пихтинцев, но как историко-культурное мероприятие более широкого масштаба. В дальнейшем эти линии – «официальная» (музейная) и «локальная» (семейно-родственная) шли рука об руку.

В состав штаба вошли около 40 уроженцев Пихтинска, живущих сегодня как в самой деревне, так и за ее пределами в других населенных пунктах Иркутской области. Они поддерживали друг с другом постоянную связь и время от времени встречались для обсуждения текущих дел. Одно из таких собраний проходило в районной администрации при непосредственном участии мэра Заларинского района . Глава района не только поддержал действия штаба, но и сам активно включился в подготовку праздника: выделил стройматериалы для обустройства площадки и транспорт для их доставки в Пихтинск, привлек к участию в юбилее глав соседних сельских администраций. Таким образом, инициатива локального сообщества[129] приобрела институциональную поддержку.

В первую очередь члены штаба взялись за ремонт здания Дома досуга, подготовку юбилейного сборника и работу над проектом мемориала. С целью сбора средств, необходимых для реализации этих планов, было решено максимально распространить информацию о предстоящем празднике и привлечь к нему как можно больше внимания через местные СМИ. «Мы стали писать в газету. То есть, писали в газету, говорили по радио. <…> То есть, большую такую … ну, как бы, информацию сначала дали: что вот такие-то и такие-то голендры, наша история, ... просим вас в связи с приближающимся праздником помочь, поучаствовать, что нам нужна ваша помощь. Люди стали откликаться» (ж, 1965, ПФ1-2009).

Как уже говорилось, информанты из Пихтинска чаще всего определяют свое локальное сообщество в категориях «наши», «пихтинские», «пихтинцы». Появление в речи слова «голендры» почти всегда сопровождается использованием таких выражений, как «наш народ», «национальность», «наши корни», «наши традиции», которые с определенностью можно расценивать как элементы этнического дискурса. Его использование в данном случае носит прагматический характер. Главная цель – привлечь внимание к празднику, чтобы собрать деньги – успешно достигается. Однако следует заметить, что этот призыв был обращен не только и даже не столько к «внешнему миру», сколько к представителям «своей» группы. Деньги, в основном, сдавали именно они - жители и уроженцы пихтинских деревень. Обращение к этническому дискурсу придавало более высокий статус юбилейным мероприятиям: ведь речь уже шла не просто о семейно-родственном торжестве, а о встрече представителей «народа», о «сохранении традиций» etc. Это повышало престиж праздника, как в собственных глазах его организаторов, так и в глазах журналистов, чиновников и вообще посторонних людей, впервые встречавшихся с информацией о Пихтинске.

Одним из первых результатов работы штаба стал сбор материалов для сборника «Пихтинск. Судьбы через поколения» [Тихонов, Ахметов, Людвиг 2008][130], который должен был представить пихтинских поселенцев в исторической и современной перспективе. Основу сборника составили рассказы о родных, написанные непосредственно жителями Пихтинска в жанре трудовой и семейной биографии и распределенные по нескольким рубрикам: «Мы вами гордимся», «Родительский дом — начало начал», «Воспоминания о прошлом». За редким исключением здесь нет упоминаний о «национальных традициях», о «корнях», «о нашем народе». Семейно-родственные ценности, а не этнический дискурс определяет характер этих материалов. Однако открывается сборник стихотворным «посвящением голендрам» и приветственными текстами представителей районных и областных властей, в которых констатируется факт существования в Пихтинске «уникального народа»: