Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 5 )

В 1957 г. Вершину и еще две бурятские деревни - Дундай и Харагун, объединили в один колхоз, который назвали «Дружба». Вершининцы выступали против объединения, трижды собираясь на общие собрания и протестуя против такого решения, но под давлением районных властей вынуждены были согласиться [Figura 2003:86]. Всё время существования колхоза, до 1995 г., они оставались в его составе в качестве отдельной бригады, сохраняя некоторую обособленность, но подчиняясь общему колхозному руководству, состоявшему из представителей бурятских деревень.

В 1960-е гг. происходит некоторое оживление контактов жителей Вершины со своими родственниками в Польше – возобновляется переписка, и даже разрешаются поездки из Вершины в Польшу. Конечно, они проходили под строгим контролем со стороны советских и партийных органов и были сопряжены с преодолением многочисленных бюрократических препон. Тем не менее, на фоне полной изоляции предшествующих десятилетий, когда найденное письмо с польским адресом могло стать основой для обвинений в шпионаже, это выглядело впечатляюще.

«Это в первый раз в 63-м году поехали свои в Польшу. Выработали себе документы. Но тогда не так, как сейчас – захотел и поехал. Приглашение присылали, а потом тут наши, кому пришло приглашение, поехали в Бохан. Там надо было регистрировать всё» (ж, 1932, ПФ6-2005).

«У нас мать в 68-м году ездила в Польшу. <…> У нас после войны дядя там остался. Контуженный был и не мог сюда приехать, и там жил. <…> И вот она к нему ездила. Он один раз приезжал» (ж, 1952, ПФ4-2005).

Помимо взаимных визитов близких родственников в это десятилетие произошло единственное в своем роде событие, когда в июле 1969 г. в Вершину приехала группа польских кинодокументалистов. Они неделю жили в деревне, снимая сюжеты для документального фильма о советской Сибири. Сопровождавший творческую группу иркутский историк позже описал эту поездку в своей статье. Среди любопытных наблюдений, которые он приводит, есть упоминание о «местном патриотизме» вершининских жителей, которые, сидя у вечернего костра, спорили с приезжими поляками о том, «где живется лучше – в Польше или в Сибири». «Они горячо доказывали, что хотя и знают о своих польских корнях, однако своей нынешней родиной считают Сибирь, которую никогда и ни на что не променяют» [Шостакович 2005: 47]. Можно было бы списать эти слова на демонстрацию лояльности государству , однако события последующих десятилетий, когда контакты между Вершиной и Польшей стали чуть ли не фактом обыденной жизни, показали, что этот местный патриотизм – не только уступка советским правилам игры.

§1.2.3. Пихтинск

К 1920-м годам поселенцы Пихтинского участка преодолели трудности начального периода обустройства на новом месте, расчистили от леса достаточные для жизнеобеспечения участки пашни, многие имели крепкое хозяйство. Сохранялись прежние практики принятия коллективных решений по общим для всех членов группы вопросам. Один из примеров приводится в воспоминаниях , когда он пишет об избрании «учителя» (того человека, который в отсутствии пастора вел молитвенные собрания). «В 1925 году умер наш учитель служитель культа Гильдебрант Вильгельм. Общим сходом было единогласно решено это дело передать моему отцу, и он приступил к выполнению этих функций»[85].

Однако в конце 1920-х ситуация меняется. Начинается наступление государства как на единоличное хозяйство, так и на внутриобщинные традиционные, и в частности, религиозные практики. В Иркутске закрывают лютеранскую церковь, приезды пастора в Пихтинск прекращаются. В октябре 1929 г. арестовали местного «служителя культа» Андрея Зелента (в 1938 г. после почти 10-летнего заключения он был расстрелян). Одновременно с арестом конфисковали имущество его семьи - коров, лошадь, птицу, зерно. О том, как в эти годы прятали от конфискации скот, об арестах и налогах на имущество вспоминают несколько информантов х годов рождения.

Коллективизация, проведенная в начале 1930-х гг., окончательно нарушила нормальное экономическое развитие сообщества, происходившее в предшествующее десятилетие. В этом смысле события в Пихтинске мало отличились от того, что наблюдалось в это время в Вершине. С 1934 г. пихтинские поселения стали входить в два колхоза: деревни Средний (Новины), Дагник и хутор Тулусин – в колхоз имени Мичурина, деревня Пихтинск (Замостече) - в колхоз имени Кагановича. После войны все они были объединены в рамках колхоза имени Мичурина.

К концу 1930-х гг. полностью прекратились контакты с прежней родиной, которые еще поддерживались в первое десятилетие пребывания переселенцев в Сибири. Несмотря на сложные условия военного времени в период первой мировой и гражданской войны на Пихтинский участок приезжали люди из волынских и прибужских колоний, так же как и с участка в обратном направлении уезжали те, кто не смог адаптироваться к сибирским условиям. После подписания в 1921 г. мирного Рижского договора с Польшей пересекать государственную границу стало труднее, но пихтинцы продолжали активно переписываться с оставшимися на прежнем месте родственниками и друзьями. Однако в 1930-е гг. подобные связи с заграницей могли вызвать подозрение и стать основанием для ареста, а потому вскоре сошли на нет.

В сентябре 1939 г. территория Польши до Западного Буга была оккупирована германскими войсками. Бужское правобережье вскоре «добровольно присоединилось» к СССР, и жители расположенных здесь голендерских колоний оказались на пограничной территории. Советско-германский пакт о ненападении от 01.01.01 г. предусматривал в числе прочего возможность переселения волынских немцев в Рейх. В связи с этим в Германии были отпечатаны различные брошюры, листовки, газеты, в которых говорилось об исторических корнях волынских немцев, об их принадлежности к великой Германии и немецкому народу, звучал призыв: “Возвращайтесь домой, Родина Вас помнит и ждет!” Эта литература распространялась и среди бужских голендров, которых также причисляли к категории волынских немцев[86].

В январе 1940 г. они были поставлены перед выбором: Россия или Германия. Большинство жителей колоний решили уехать в Германию. «До нас пришла немецкая и русская комиссия, - рассказывает Бронислава Загнер, - стали мы записываться. Нам сказали день - 25 января 1940 года. Отец взял лошадь, воз. Всё покинули - дом, хозяйство, и уехали. Всей деревней, 150 семей и уехали» (ПФ2-1995-Г). В целом, с территории Западной Украины и Западной Белоруссии в это время переселилось в Германию 67452 человека, в том числе 2280 бужских голендров [Holz 1990: 62].

Можно говорить, что с этого момента две группы бужских голендров – та, что оказалась в 1910-х гг. в Сибири и та, что переселилась в 1940-х годах в Германию, - в своем этническом самоопределении пошли противоположными путями. Бужские голендры в Германии самим фактом выбора, а также последующей сознательной деятельностью доказывали «изначальную» принадлежность к немецкой нации. Они меняли польские имена на немецкие, учили немецкий язык, хотя в семьях и продолжали говорить по-польски и «по-хохлацки». Сибирские голендры в то же самое время прилагали усилия для того, чтобы доказать, что они не относятся к немцам, вопреки тому, что государство их категоризировало именно таким образом.

К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении материалы не позволяют с точностью сказать, когда именно и в каких документах пихтинцев впервые стали идентифицировать как немцев. В гг. во время проведения широкомасштабной «немецкой операции» НКВД тысячи жителей сибирских немецких деревень были арестованы на основании этнического происхождения [История и этнография немцев 2009: 346-349]. Однако на жителях Пихтинска эти события никак не сказались, что косвенно свидетельствует о том, что в это время их еще не приписывали к «лицам немецкой национальности».

С началом Великой Отечественной войны мобилизованные из Пихтинска молодые люди вместе с другими военнослужащими оказались в действующей армии, но осенью 1941 г. их отправили глубоко в тыл на строительные и лесозаготовительные работы. Процитирую один из записанных рассказов об этом. «Меня еще до войны отправили для подготовки на стрельбище, наша дивизия готовилась стрелять. Прибыл и до осени был. Тут война началась. Осенью 41-го года как раз 7 ноября доехали до вокзала Новосибирска. В военном билете мне записали: мобилизован – демобилизован. Я спросил: “Почему уволили?”. Ответили: “Немец”» (м, 1919, ПФ2-1994).

Смирнов, исследовавший этот вопрос, нашел документальное подтверждение, что эти действия основывались на приказе № 000 от 8 сентября 1941 г., в котором говорилось: «Изъять из частей, академий, военно-учебных заведений и учреждений Красной армии, как на фронте, так и в тылу военнослужащих рядового и начального состава немецкой национальности и послать их во внутренние округа в строительные части» [Смирнов 1997: 53]. Этот факт вкупе с последующей массовой мобилизацией в трудовую армию жителей Пихтинска говорит в пользу того, что к этому моменту государство уже воспринимало их как немцев.

Вероятно, главным основанием для такой идентификации стали фамилии пихтинцев. Согласно процитированному выше разъяснению к циркуляру НКВД от 2 апреля 1938 г., люди с фамилиями Попандуполо и Мюллер не могли быть записанными в качестве русских или украинцев. Точно так же вряд ли могли претендовать на русскую или украинскую национальность жители Пихтинска по фамилии Кунц, Гильдебрант, Зелент, Людвиг, и вопрос их официальной категоризации требовал уточнения. В Пихтинске до сих пор можно услышать рассказы о том, как перед войной в деревне появились сотрудники НКВД, которые подслушивали, на каком языке общаются между собой местные жители. Тот факт, что они не услышали немецких слов, по мнению информантов, спас пихтинцев от тотальной эвакуации или арестов. Тем не менее, многие местные жители оказались в трудовой армии.

«Трудовые колонны», ставшие частью общей советской системы принудительного труда, начали создаваться в ноябре-декабре 1941 г. На основании постановлений ГКО мобилизация в трудовую армию производилась через военкоматы[87]. В марте 1942 г. Заларинский райвоенкомат «призвал» в трудармию 45 жителей трех пихтинских деревень. Это были мужчины в возрасте от 19 до 48 лет. Осенью 1942 г. в трудовую армию из Пихтинска забрали еще 42 человека. На этот раз в списке преобладали женщины: из 42 «призывников» – 29 женщин в возрасте от 16 до 34 лет, 8 мужчин от 18 до 48 лет, а также три 16-летних и два 15-летних подростка[88].

Таким образом, почти 100 человек (87 в 1942 г. и большинство из тех 13, которых призвали в 1940-41 гг., нескольким удалось остаться на фронте) на 10 лет попали в трудовую армию, а по сути, в заключение. Для Пихтинска это означало почти одномоментную потерю примерно трети жителей или, по грубым подсчетам, половины трудоспособного населения, причем многие из мобилизованных так и не вернулись домой, погибнув в трудармии.

«С 12 лет мы пошли в колхоз сено косить. Потому что некому было, всех забрали, всех мужчин увели, парней, женщин, которые без детей, ну, и девок. Мы только остались – 12-ти лет и старые» (ж, 1930, ПФ4-2005)

«Там, знаете, все с голоду помирали. Потому что плохо кормили, а работать заставляли. Человек доходит, доходит и всё. Ежели 800 грамм хлеба получит, еще ничего, а ежели норму не сделает – 500 грамм только и ковшик баланды. А каждый день надо работать, лес валить.

НГ: Как объяснили, почему отправили не на фронт, а в трудармию?

И: А потому что звание получили, что немцы. Вот почему мы немцы? Мы не немцы настоящие, а почему вот назвали?» (м, 1915, ПФ1-1995)

Выжившие вернулись домой только в 1950-52 гг. «На основании постановления СНК СССР №35 от 8 января 1945 г., распоряжения НКВД СССР и Наркомучета от 01.01.01 г. немцев-трудармейцев отнесли к категории “спецпоселенцев”. Им так же, как всем депортированным, вменялось в обязанность регулярно отмечаться в спецкомендатурах и под угрозой уголовного наказания не отлучаться от места жительства без разрешения властей» [Смирнов 1997: 55].

К общему трагизму ситуации добавлялось и то обстоятельство, что именно в трудовой армии многие жители Пихтинска задумались над проблемой своего происхождения и пришли к заключению, что стали жертвой ошибки.

«Вот когда нас в трудармию туда забрали, там немцев же тоже привезли. Ну, они-то немцы. Они нас не любят, потому что вы, говорят, не по-немецки… Какие вы немцы! Они нас по-своему по-немецки называют, что мы – свинья русская. А русские тоже нас не любят. <…> Вот нас пихтинских с двух сторон обижали. Вот. Ну, что – они-то хоть ладно, немцы, только русские их обижали. А мы – и они нас обижают, и русские нас обижают. Видишь как. Вот так. Нам досталось больше всех, этим пихтинским» (ж, 1923, ПФ2-2005).

«В 42-м меня забрали. Война закончилась в 45-м году, а я приехал домой только в 51-м году. Везде были, на стройки нас отправляли. Были мы, как нас по фамилии немцы называли. Там Поволжье еще было, они два раза на комендатуру ходили, а мы – Иркутская область, один раз. Потому что нас только называли немцами, а тот, кто понимает, никогда нас немцами не назовет. <…> Там комендант был (это после войны конмендатура была), и вот этот комендант рассказывал: “По фамилии Кунц – значит немец”. Я говорю: “Да какой я немец!”» (м., 1910, ПФ4-1994).

Отношение к пихтинцам как к немцам, (а к немцам – как к врагам, «фашистам»), сохранялось еще спустя много лет после войны. «Стыдно было быть немкой, страшно. Каждый раз испытывала страх и смущение и хотела переменить национальность» (ж, прим.1950, ПФ2-1997).

Многие информанты рассказывают о конфликтах, возникавших между детьми из Пихтинска и Хор-Тагны в школьном интернате. В пихтинских деревнях действовали только начальные школы, с 4-го по 8-й класс обучение проходило в средней школе в поселке Хор-Тагна в 15 километрах от Пихтинска. Поскольку у сельской администрации не было специального школьного автобуса, а большинство родителей не располагали личным транспортом, то детям приходилось приезжать в Хор-Тагну на всю неделю и жить в интернате. Там и возникали драки между пихтинскими и местными школьниками, поскольку последние обзывали первых «немцами-фашистами».

Обобщая, можно сказать, что война, а вслед за ней трудовая армия, стали ключевым моментом для формирования групповой идентичности, для актуализации ее этнической составляющей. Этничность вышла на первый план, потому что сложившиеся обстоятельства вынудили людей размышлять над этим, ведь именно происхождение («настоящее» или нет – уже не важно) стало причиной враждебного к ним отношения со стороны властей и окружающего сообщества. Приписывание «немецкой национальности» поставило пихтинцев в положение изгоев, стигматизировало группу. Противостояние навязываемой извне этнической идентификации становилось значимой чертой их групповой идентичности. Можно сказать, что тогда и формируется присущая пихтинскому сообществу «протестная» этническая самоидентификация.

Впрочем, следует заметить, что, несмотря на звучащее во многих интервью утверждение, что пихтинцев «все и всегда ошибочно причисляли к немцам», в похозяйственных книгах конца 1950-х и 1980-х гг. большинство жителей Пихтинска значатся «украинцами» и лишь незначительная часть «немцами». При этом у «украинцев» и «немцев» нередко одни и те же фамилии (Кунц, Гильдебрант, Людвиг, Пастрык и др.), входящие в довольно ограниченный набор фамилий поселенцев Пихтинского участка.

Обращает на себя внимание запись в похозяйственной книге 1955-57 гг. по деревне Дагник, согласно которой члены семьи Пастрык являются «галанцами» (отец – «галанец», мать – «галанка», дочери – «галанки»)[89].

В похозяйственной книге 1983-85 гг. никаких «галанцев» уже нет, зато напротив имен двух жительниц Пихтинска 1916 и 1913 года рождения в графе национальность значится «лютеранка»[90]. С одной из них я беседовала в ноябре 1994 г., и тогда она напрямую связывала этническую идентификацию с употреблением языка, а не с вероисповеданием, хотя на вопрос о вере твердо ответила, что является лютеранкой. Приведу фрагмент из записанного интервью.

НГ: А Вы по национальности кто?

И: (смеется) Разговариваем так, как все сейчас.

НГ: А раньше?

И: Хохлацкий разговор

НГ: А читали как?

И: Так и читали. Родители так же разговаривали, по-украински. Даже сейчас так пишут, что все украинцы мы. <…> Так оно и ведется сейчас. Вот идут в армию: «Какой ты?» - «Украинец». И всё. Потому что не разговаривали. Вот некоторые, они мало понимают, все по-русски (ж, 1916, ПФ1-1994).

Однако несколько раз в ходе интервью с другими информантами выяснялось, что собеседники, записанные в похозяйственной книге 1983 г. украинцами, в те же самые годы по паспорту числились немцами. Встречались упоминания о различной записи национальности одного и того же человека в военном билете, с одной стороны, и в свидетельстве о рождении и паспорте, с другой. Можно предположить, что подобные расхождения фиксации национальности в разных документах имели место и раньше.

Кроме того, во многих семьях родные братья и сестры были записаны в паспортах под разными национальностями, хотя их набор был невелик и сводился к выбору между «немцами», «украинцами» и «русскими». На вопрос, кто и каким образом вносил ту или иную запись в документы, информанты чаще всего говорили: «Не знаем, записывали за нас в сельсовете, нас не спрашивали». Процитирую более подробный ответ.

И: У нас в семье вот пять человек, у нас все национальности есть, наверно. Отец был записан «немец», мать – «украинка», брат старший – «немец», дальше – «украинец», «русский».

НГ: А кто записывал?

И: А вот сельсовет написал.

НГ: То есть они сами писали, у вас не спрашивали?

И: Сами. Никто не спрашивал. Ну, как в одной семье могут быть все?

НГ: Но разве, когда документы они заполняют, не спрашивают вас?

И: А кто? Там как родился, выписали свидетельство о рождении, написали там «русский» и всё. Паспорт пошел получать, сдал. Мы сами не ходим, так же документы сдаем в сельсоветы, они нам паспорт привозят, когда ездим сюда в сельсовет, получаем паспорт.

НГ: То есть в свидетельстве о рождении, получается, делается первая запись. А его кто заполняет?

И: Секретарь в сельсовете.

НГ: Видимо, у вас все разные секретари были, когда рождались новые братья?

И: Да нет, может быть, и не разные, а как-то так повелось. Кто раньше родился, брат старший самый – «немец» по отцу написали. После него еще один брат – «украинец». Я позже родился – уже вроде как маленько и обрусели (смеется) (м, 1963, ПФ4-2005).

Из этого отрывка можно сделать вывод, что чем позднее родился человек, тем большей была вероятность появления в его документах записи о русской национальности. Любопытная мотивация такого выбора дается в следующем фрагменте:

И: Учительница у нас была Горелова, ее муж ходил с сельсовета, имел такую книгу, записывал нас каждый год, всех переписывал, перепись такую делал. Вот мой муж, у его на военном билете «немец», в метрике «украинец», я – «украинка», а дети – «русские». <…> Как-то у нас называли – «шнуровая книга». Вот. Я помню, что каждый год переписывали. Щас уже этого нету. Когда наши дети учились в школе. А я тоже мало понимала, чё, я четыре класса сдала. А потом я как-то заинтересовалась, подошла, говорю: «Как так? Муж – немец, мать – украинка, а дети - русские?» А он мне так ответил: «Потому что они не знают ваших ни украинских, ни немецких языка. Они учились уже в школе русской, значит, их можно писать русскими». И вот так дети все записаны (ж, 1928, ПФ6-2005).

Приведу еще одну цитату, иллюстрирующую ситуацию выбора национальности самим регистрирующимся в случае утраты свидетельства о его рождении.

НГ: А вот от кого это зависело, кто записывал в метриках национальность?

И: А кто его знает. Я тоже понятия не имею. У нас, например, дети все записаны украинцы. И сам Михаил, отец детей, у него не было метрики. Ну, там была какая-то бумажечка. И он уже потом, когда взрослый был, вызвали его, и он метрики себе выбрал. Он написал себе украинец. И дети все украинцы. А у меня в метрике немка. Так написали: немка.

НГ: А в Вашей метрике кто это писал - немка?

И: Да я откуда знаю? Я-то не знаю. Мама умерла, мне 11 лет было (ж, 1938, ПФ5-2005).

Вероятно, ситуация с записью национальности могла иметь варианты. Трудно, допустим, представить, чтобы работник сельсовета самостоятельно придумал «галанскую» и «лютеранскую» национальность. Наверняка они появились в книге со слов местных жителей, хотя, возможно, это было, скорее, исключением, чем правилом.

Несмотря на указанную вариативность, анализ записей в похозяйственных книгах 1983-85 гг. выявляет определенные правила того, как определялась национальность детей в «смешанных» семьях. Везде, где один из родителей записан русским, а второй – украинцем, дети записаны русскими, независимо от того, кто из родителей русский. Точно так же, если один из родителей записан украинцем, а второй – немцем (при этом оба, судя по именам – из пихтинских поселенцев), дети записаны украинцами. Подобный же выбор в пользу записи детей «украинцами» сделан еще в двух случаях. В одном из них мать – украинка, а отец – венгр, во втором отец - украинец, а мать – мордовка. Таким образом, выстраивается определенная иерархия национальностей, на вершине которой находятся русские, затем идут украинцы, еще ниже – немцы, и в самом низу – редко встречающиеся в данной ситуации венгр и мордовка.

Нарушение принципа эндогамных браков и повышение мобильности людей стали новыми взаимосвязанными тенденциями развития сообщества пихтинских голендров в послевоенный период. Появление семей, в которых один из супругов не относился к числу потомков переселенцев с Буга и Волыни, в 1950-е годы связан, прежде всего, с тем обстоятельством, что некоторые возвращавшиеся домой «трудармейцы» приезжали с супругами, взятыми «на стороне».

В 1960-е гг. рост количества таких семей объяснялся тем, что пихтинская молодежь начала выезжать за пределы своей деревни для того, чтобы получать среднее и высшее образование[91]. В следующие десятилетия эта тенденция закрепилась, что привело к еще большему увеличению числа «смешанных» браков[92]. Кроме того, оказавшись за пределами привычного социального окружения, люди неизбежно должны были размышлять над различиями между «своими» и «другими», выстраивать линию поведения – либо отстаивать свою непохожесть и учиться говорить о ней, либо пытаться «быть как все» и нивелировать различия. Насколько можно судить по имеющемуся материалу, преобладала вторая линия поведения.

Усиление мобильности пихтинских жителей происходило также вследствие процессов, общих для советской деревни в целом. Речь идет об укрупнении совхозов, колхозов, ликвидации неперспективных деревень, постоянной хозяйственной реорганизации, разрушающей замкнутость и целостность отдельных деревень. В 1961 г. пихтинские поселения и несколько соседних с ними деревень были объединены в рамках одного совхоза с центром в Среднем Пихтинске[93]. На протяжении х гг. границы совхоза и его составных частей, а также местоположение центральной усадьбы не раз менялись. Вместе с этим зачастую менялось и место основной работы совхозников: людей могли перевести на другой участок, в другую бригаду. Производственная структура участков и бригад стала главенствовать над прежней структурой «одна деревня – один колхоз – одна община» (община в широком смысле).

Еще одной новой послевоенной тенденцией можно назвать возникновение символических границ внутри пихтинского сообщества на религиозной почве, что было связано с переходом части его членов в «новую веру». В начале 1950-х гг. в соседних с Пихтинском деревнях образуется леспромхоз, на работу в который привозят высланных из Западной Украины иеговистов и пятидесятников. Отчасти интерес к ним со стороны некоторых пихтинцев объяснялся тем вакуумом, который образовался тогда в религиозной жизни деревни. Это было время, когда страх перед репрессиями заставлял людей не «высовываться», не рисковать, принимать «правила игры», предлагаемые государством. Духовная потребность существовала, но не находила возможностей для своего выражения: люди боялись собираться на богослужения, а те, кто все-таки приходил, старались хранить это в глубокой тайне. И вдруг на этом фоне появились люди, которые открыто декларировали религиозность, предлагая довольно ясные ответы на вопросы о сути своей веры. К концу 1960-х гг. в Пихтинске уже регулярно проходили религиозные собрания иеговистов и пятидесятников с участием местных жителей. Отношение к ним со стороны тех, кто продолжал придерживаться «веры отцов», пусть даже если это проявлялось только на декларативном уровне, было негативным.

Все эти тенденции свидетельствовали о том, что в е гг. начался процесс «размывания» локального сообщества в том виде, в каком оно сложилось к началу 1920-х годов, его прежняя однородность стала разрушаться. Этот процесс продолжался и в последующие два десятилетия.

§ 1.3. Общественно-политические и экономические перемены 1990-х гг. и их влияние на идентичность групп

С началом «перестройки» и последующими за ней событиями в общественном сознании произошли значительные перемены, которые касались и отношения к этническим вопросам. «Национальность» и «нация» стали входить в ряд понятий, размышление над которыми уже не воспринималось только как проявление национализма в его обыденном понимании. В разных слоях общества усилился интерес к вопросам «происхождения», к «поиску корней» и т. п. Все эти процессы нашли отражение и в развитии локальных сообществ, рассматриваемых в диссертации.

§ 1.3.1. Вершина

Проводя полевые исследования в Вершине осенью 1999 г., спустя пять лет после первого приезда в деревню, я заметила, что в отношении местных жителей к вопросам этничности произошли явные изменения. Несмотря на то, что по-прежнему можно было услышать суждения типа «все люди одинаковы, все мы в Советском Союзе жили», информанты были более открыты для разговора о своеобразии своей группы.

И: Мы почему-то стеснялись раньше, что поляки. Вдруг подумают, иностранцы что ли, почему-то так думали. А сейчас наоборот, гордимся, что поляки.

НГ: А давно такой переход произошел?

И: Недавно. Лет, может, 10 назад. А так-то тоже. И разговаривать по-польски среди русских было боязно. Всё боялись. Сейчас наоборот (ж, 1951, ПФ3-99).

С конца 1980-х годов в деревню часто стали приезжать гости из Польши. Вскоре в польских, а также российских региональных СМИ Вершина приобрела неофициальный статус «самой известной сибирской “польской” деревни». До этого времени о поляках, живущих компактным поселением на территории Иркутской области, в самой Польше мало кто знал кроме их близких родственников. Посещение деревни в 1969 г. польскими кинодокументалистами, а в 1972 г. известной польской журналисткой Ханой Краль не вызвало еще такого бурного интереса к Вершине, какой появился двумя десятилетиями позже. Говорить об «открытии» Вершины для Польши можно лишь применительно к ситуации начала 1990-х годов. В это время поездка в «сибирскую польскую деревню» становится обязательным пунктом программы Дней Польши в Иркутске. Сюда всё чаще приезжают официальные делегации, туристические группы, польские и российские журналисты.

Думаю, этот фактор, как и в случае с петербургскими поляками, который описывается в работе Е. Чикадзе [Чикадзе 1998: 195], актуализировал польскую идентичность вершининских жителей. Одно то, что польские гости каждый раз спрашивали об истории переселения и о польских корнях, не мог не сделать образ прошлого, связанного с Польшей, более зримым.

Параллельно с этим в деревне происходили и другие значимые с точки зрения этнических процессов события, из которых, прежде всего, отметим введение факультативного изучения польского языка в школе и восстановление католического храма.

Уроки польского языка появились в программах начальной школы в Вершине и средней школы в Дундае в 1990/91 учебном году. Вела их Марианна Добровольска, приехавшая по приглашению местной администрации в Вершину из польского города Конин[94]. Одновременно с этим в Гданьский университет поступила уроженка , которая стала не только первой польской студенткой из Вершины, но и по прошествии пяти лет первой местной учительницей польского языка.

Интересно, что инициатором этих нововведений стал не представитель вершининского сообщества, а житель Дундая, бурят по происхождению, Лев Родионович Мантыков, занимавший пост председателя сельсовета (позже – главы сельской администрации). После того, как в 1987 г. в учебной программе Дундайской средней школы в качестве факультатива появился бурятский язык, Мантыков предложил сделать подобное и для поляков.

«Это был довольно благоприятный период для того, чтобы возродить национальную культуру – и бурятскую, и польскую, - вспоминает он. - И вот начали, в школу внедрили <…> бурятский язык, в начальный классы и средние. И у меня появилась мысль, что надо бы в школу и польский. Почему? Потому что почти одна треть, если не одна треть, то четверть, это точно, у нас поляки – ребятишки в школе обучаются. И у меня появилась мысль: а почему бы им нельзя изучать и польский язык? Я полагаю, для сохранения культуры и так далее подобное, языка, нужно было. Ну, вот задался этим вопросом, обратился к заведующему районо. Она обратилась к председателю райисполкома. <…> И колесо начало потихонечку крутиться. <…> У нас были хорошие связи с окружкомом комсомола и с обкомом комсомола и, как говорится, там переписки и вот нам сказали, что к вам приедет учительница…» (ПФ7-2005).

Одновременно с организацией приглашения учителя было решено отправить на учебу в Польшу местную ученицу, которая бы в будущем смогла сама преподавать польский язык в вершининской школе. Опять же главным действующим лицом здесь стал председатель сельсовета [95]. «Я вышел на заседание правления колхоза с инициативой, чтобы стипендиатом колхозным отправить ее туда учиться. <…> Ну, и в конечном итоге, тоже было много за, много против. Но с небольшим перевесом я все-таки выиграл».