Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 3 )

«Для удовлетворения насущных духовных потребностей означенных переселенцев или “выходцев из Привисленского края”, как некоторые из “власть имущих” выражаются, - пишет , - является необходимым, в первую очередь, постройка костела и школы в Вершинине, где, как упоминалось, 76 семейств, 377 душ, коим отведено 203 доли по 15 десятин или 3045 десятин. Молодежи школьного возраста (от 7 до 12 лет) 36 мальчиков и 31 девочка». Далее он обосновывает свое предложение оказать помощь этим переселенцам: «Устройство костела и школы вершининцам и потому крайне необходимо в самом непродолжительном времени, что они:

1-mo[23], заняли самый неподходящий для земледелия участок, годный разве как запасный, состоящий из высоких крутых хребтов.

2-dо, не имеют никакого подспорья, например, в продаже леса на шпалы, гонке смолы и дегтя и т. п.

3-io, проголодав зиму прошлого года, будут голодать и настоящую, а то и на засеменение распаханных клочков не всем хватит. Выдача им полностью суммы на устройство школы, частью же и на костел, могла бы их поставить на ноги». Затем следует интересный пассаж, относящийся к вопросу отношений рассматриваемой группы со старожильческим населением, проживающим в непосредственной близости от Вершины. «Про вершининских переселенцев говорят соседи: “должно быть плохо живется, если красть начинают”. И действительно, был случай, когда один из вершининцев <…> судился за кражу у бурята двух хлебов и был оправдан, хотя в краже сознался: “очень уж голод поприжал, продать нечего, всё распродано, а буряты, пользуясь случаем, эксплуатируют безсовестно”»[24].

Наряду с образом бедствующих, малоприспособленных к сибирским условиям переселенцев в архивных документах можно увидеть и иную картину, где вершининцы предстают как сплоченное самоорганизованное сообщество. Уже к осени 1910 г. они организовали на участке «Вершининское сельское общество»[25], а в ноябре того же года на общем сельском сходе решили ходатайствовать перед властями об открытии в Вершине начальной школы или, как его называли, одноклассного министерского училища. Поселенцы просили выдать им «по бедности <…> в безвозвратное единовременное пособие от казны 3 тысячи рублей»[26]. После повторного прошения в феврале 1911 г. деньги на строительство были выделены. Стройматериалы должны были заготавливать сами жители, постройку вела бригада казенных рабочих. В 1912 г. вершининская начальная школа, преподавание в которой велось на польском языке, была открыта[27].

Одновременно с постройкой школы Вершининское сельское общество занималось вопросом возведения в деревне католического храма, в связи с чем также обратилось за помощью к государству. В Общественном приговоре Вершининского сельского схода говорилось следующее:

«1911 г. Декабря 23 дня мы, нижеподписавшиеся, крестьяне Балаганского уезда, Осинской волости, Вершининского сельского общества, в коем значится 70 домохозяев, имеющих право участвовать в сходах, быв собраны по распоряжению нашего Сельского Старосты Пыжа на мирской сельский сход <…> имели суждение, что мы и семьи наши имеют большую нужду в религиозной потребности, так, например, дети родятся и остаются не крещеными, умирают без отпевания, в большие праздники взрослые желали бы излить свои накопившиеся духовные потребности в храме, но такового нет. По обсуждении этого вопроса, мы, на основании Высочайше утвержденного 19 апреля 1909 г. закона о порядке выдачи ссуд на общеполезные надобности переселенцев, обращаемся к Его Высокоблагородию, Господину Заведующему Кутуликским подрайоном с просьбой исходатайствовать нам безвозвратную ссуду на постройку «Каплицы»[28] в размере 3000 рублей»[29]. К прошению переселенцы прилагали составленную ими смету на строительство.

Решение вопроса о строительстве храма затянулось, несмотря на положительный отзыв заведующего переселенческим районом, признававшим, что «сооружение храма вызывается насущною нуждою в удовлетворении религиозных потребностей исключительно католического населения участка»[30]. В РГИА хранится переписка, которая велась по этому вопросу между различными чиновниками и церковными иерархами на протяжении нескольких лет. Не вдаваясь в ее детали, скажем только, что непосредственное строительство храма началось лишь в 1914 г., а завершилось к маю 1915 г. Известно, что освящение нового храма во имя Святого Станислава было назначено на 15 мая 1915 г[31].

Постоянного католического священника в Вершине никогда не было. Богослужения проходили в местном храме только тогда, когда в деревне временно находился иркутский настоятель. Обычно он приезжал раз в год на 2-3 недели. «Родители сами на конях до Иркутска ехали за ксендзом. И обратно в Иркутск его увозили. Один раз было пожил у нас в избе три недели, а люди, как он приехал, так все ходили. Если, допустим, надо было венчать раньше или позже, то сами в Иркутск ехали. Мы с мужем венчались 1 мая в иркутском костеле. Если ребенок родился или кто умер – хоронили по-польски. Ксёндз всё по-польски. Которые из Польши – все ходили в костел» (Магдалена Мыцка, 1901, ПФ4-1994). «По-польски», вероятнее всего, означает здесь «по-католически», то есть можно говорить о соединении этнических и конфессиональных характеристик, когда религиозные практики играли роль этнодифференцирующего признака.

Следует упомянуть еще о двух документах 1910 г., интересных тем, что не только показывают вершининцев как организованное сообщество, но свидетельствуют о возникшей кооперации между ними и жителями соседних переселенческих деревень. Это Общественные приговоры доверенных от четырех сельских обществ, возникших на переселенческих участках Благодатном, Тальяновском, Козаковском и Трубачеевском. В первом документе речь идет о фельдшерском пункте и аптеке, во втором – о содержании писаря. В обоих случаях представители сельских обществ, собравшись на общий сход, решают объединить усилия. «Находя неудобным существующий ныне порядок иметь медикаменты в каждом участке порознь, мы пришли к заключению, что для нас <…> будет наиболее удобным и выгодным соединиться в общий медицинский пункт <…> в селе Верхне-Идинском»[32]. Точно так же они решают сообща содержать одного грамотного писаря, «так как местные писари не удовлетворяют своему назначению по безграмотству, а содержать хорошо грамотного писаря на каждое общество наши доверители не имеют средств»[33].

Известно, что на одном из упомянутых участков, а именно на Козаковском, жило шесть семей польских переселенцев[34]. Также здесь обосновались выходцы из центральной и южной России. Тальяновский и Благодатный участки упоминаются как места поселения православных переселенцев из Полтавской, Черниговской, Витебской губерний. Несмотря на конфессиональные различия можно говорить о том, что культурная дистанция между ними и вершининскими поляками была не так велика, как в случае с соседями-бурятами. Кроме того, их всех объединял статус переселенца и условия жизни в новом окружении. Вряд ли соседи-переселенцы выступали в роли «значимых чужих», в сравнении с которыми вершининцы ощущали себя как «мы-группа». Скорее всего, таковыми являлись старожилы-буряты, жители близлежащих улусов Нашата, Хонзой, Тодобол и Дундай[35]. Именно они в наибольшей степени определяли тот фон, на котором шло формирование внутригрупповой солидарности поселенцев Вершины. Рассмотрим этот вопрос подробнее.

На первых порах отношения переселенцев и старожилов характеризовались, скорее, взаимным неприятием. Степень отчужденности была так велика, что в сознании людей по отношению к представителям «чужой» группы возникали довольно специфические предубеждения. Иллюстрация тому – фрагмент из интервью 1994 г. с жительницей Дундая, бурятки по происхождению, где она пересказывает эпизод, слышанный ею от своего свёкра. Дело происходило в первый год пребывания поляков на Трубачеевском участке, когда те еще не успели построить дома и жили в землянках, вырытых в склоне горы. Буряты поехали к полякам, чтобы обменять мясо на картошку. Переселенцы же, завидев подъезжающих на конях бурят, «забились» в свои землянки, «потому что так получилось, что кто-то им сказал, будто буряты – людоеды» (ж, 1941, ПФ1-94)[36]. В другом интервью, записанном с жительницей Вершины, упоминалось также и о страхе, который испытывали буряты по отношению к полякам: «Поляки мельницу построили – буряты боялись подходить» (ж, 1929, ПФ1-94). Существовали неофициальные, но четкие границы для выпаса скота. Не раз приходилось слышать от польских информантов рассказы о том, как буряты не давали собирать полякам ягоду в «их» лесу, как напоминали о том, что те приехали на «их бурятскую землю».

Любопытное отражение польско-бурятских взаимоотношений тех лет можно видеть в «Докладной записке о состоянии польской деревни Вершины» за 1931 год. Ее автор, районный агитатор, приехавший в Вершину для разъяснения политики коллективизации, вероятно, дословно передает услышанные им в деревне разговоры и оценки, относящиеся к более раннему времени[37]. Чтобы передать своеобразие его речи, приведем довольно большую цитату из этого документа.

«О взаимоотношении поляков с бурятами и русскими за время моего пребывания около 2-х месяцев в польском поселке мне удалось выяснить следующее: что национальная вражда между поляками и бурятами существует еще с 1910 года, когда поляки переселялись на этот участок и переезжая через бурятские села, то буряты встречали их как врагов, и не хотели продать молока, а даже воды не давали напиться, а в особенности во время дождя в Укыре выгнали их из деревни на гору и во время большого ливня им приходилось оставаться под открытым небом за селом и ночевать, а буряты вооружились и хотели их перестрелять, а потом когда остановились на месте и стали строиться, а у бурят работали за один хлеб, которого только для одного хватало на день, а поделиться с семьей нечем было и больше ничего, на земле и сенокосу хорошего не давали».

Отношения переселенцев и старожилов не сводились к подобным эпизодам: на фоне острой эмоциональной напряженности все-таки существовали и разнообразные формы взаимовыгодных отношений, выраставшие из объективной потребности друг в друге. Не зная местного климата, не имея достаточного количества пашни (участок надо было еще расчищать от леса), поляки не могли сразу же получить хорошие урожаи. Поэтому они обращались к местным бурятам за продуктами, за посевным зерном. Взамен более состоятельные поселенцы предлагали деньги; чаще же всего расчеты были натуральными. Семьи, в которых имелись свои мастера (бондари, кузнецы), несли в обмен на продукты изделия собственного производства (ж, 1935, ПФ2-94). Те, у кого не было такой возможности, меняли картошку. Ее, по одной версии, буряты до знакомства с поляками не знали вовсе, по другой – выращивали, но очень мало, «под лопату», а не «под плуг», как это делали вершининские поселенцы[38]. Именно картошка спасла многих людей, как поляков, так и бурят, от голодной смерти во время неурожая 1931-32 годов. По воспоминаниям старожилов, записанным в 1994 г. в бурятском поселке Дундай, «во время голодовки у поляков как на барахолке было» из-за того, что буряты приходили к ним выменивать на картошку свои вещи (м, 1923, ПФ3-94).

Вскоре после переселения наиболее состоятельные польские семьи поставили на речке мельницы и пилорамы, которыми со временем стали пользоваться и буряты из близлежащих улусов. Хозяину мельницы с мешка смолотого зерна отдавалась лопата муки, с распиленных бревен – часть досок.

Таким образом, суровые условия жизни подталкивали обе группы к сотрудничеству, а элементы хозяйственной специализации способствовали росту натурального обмена. Однако степень специализации была не настолько велика, чтобы говорить о разделении труда и появлении разных экономических ниш, занимаемых переселенцами и старожилами. И для поляков, и для бурят основным занятием все же оставалось земледелие, а то обстоятельство, что в недавнем прошлом скотоводство имело для бурят первостепенное значение, только осложняло ситуацию: привычка к ведению экстенсивного хозяйства вызывала неприятие любых попыток ограничить бурятское землепользование. Насколько можно судить по имеющемуся материалу, контакты между двумя группами ограничивались сферой хозяйственных отношений, не происходило ни обоюдного освоения языков, ни смешивания обычаев, ни взаимопроникновения поведенческих норм. Могли возникать дружеские отношения, но что касается заключения браков между поляками Вершины и бурятами соседних улусов, то это было исключено.

Поляки и буряты были четко отделены друг от друга и в пространственном отношении: река Ида служила естественной границей, по одну сторону которой располагалась польская Вершина, по другую - бурятская Нашата. Можно говорить о сложившейся к 1920-м годам своеобразной модели отношений: автономное друг от друга культурное развитие при стабильных контактах в хозяйственной сфере. Как выразилась информантка из Дундая, "буряты сами по себе жили, поляки сами по себе... Дружно жили. Те - за речкой, мы - здесь" (ж, 1911, ПФ1-94).

Применительно к ситуации начала 1920-х годов можно говорить об успешной адаптации исследуемой группы польских переселенцев, как в экономическом, так и в социокультурном плане. Вскоре после переселения они стали представлять довольно сплоченную группу с крепкими внутренними связями и организацией. Об этом свидетельствует наличие структуры местного самоуправления; практические совместные акции (например, коллективная заготовка леса для постройки здания школы и костела); способность выступать как единая группа во взаимоотношениях с соседями-переселенцами, вступать с ними в кооперацию. Думается, не последнюю роль в столь быстрой консолидации сыграл фактор чуждого окружения, в которое попали переселенцы. Различия внутри самих поляков отходили на задний план перед отличием их всех от местного бурятского населения. Бывшие «новоселы» всё в большей степени становились местными жителями и в хозяйственном плане. Временные землянки и сараи были полностью заменены основательными домами, а на берегу реки появились собственные мельницы и лесопилки. Подрастало поколение детей, рожденное здесь, в Вершине, для которых сибирская деревня была уже настоящей, а не приобретенной родиной.

§ 1.1.3. Поселенцы Пихтинского участка

Пихтинский переселенческий участок был образован в 1907 г. в Тагнинской волости (позднее - Хор-Тагнинской волости) Балаганского уезда и относился к Око-Тагнинскому переселенческому подрайону.[39] Он находился в Саянских предгорьях в удалении от железной дороги, в 320 верстах от Иркутска. Участок был рассчитан на 210 душевых наделов по 15 десятин каждый и квалифицировался как сложный для заселения – как по удаленности от основных дорог, так и по причине дефицита готовой для возделывания пашни.

Конфликтов со старожилами, подобных тем, что сопровождали образование Трубачеевского участка, здесь не возникало, поскольку Пихтинский участок включал в себя только свободные казенные земли и не затрагивал традиционного землепользования старожилов.

Старожильческое население волости было представлено русскими крестьянами, жившими в деревнях Хор-Тагна, Тагна, Толстый Мыс, Моисеевка, а также бурятским населением улусов Уршатый и Буртай. Из этих поселений в непосредственной близости от Пихтинского участка, на расстоянии 10 верст от него, находилась деревня Хор-Тагна – средний по размерам населенный пункт, насчитывавший 90 дворов[40]. В 1907 г. на его землях также были сформированы наделы для переселенцев, которые вскоре стали заселяться выходцами из Витебской губернии[41].

Всего на территории Тагнинской волости было образовано 23 переселенческих участков. Восемь из них располагались в радиусе 5-20 верст от Пихтинска и заселялись одновременно с ним в годах. То есть в социальном окружении рассматриваемой группы преобладали такие же, как и они сами, «столыпинские» переселенцы. В этническом отношении это были русские, украинцы, белорусы и татары[42].

Как следует из отчета начальника Око-Тагнинского переселенческого подрайона за 1910 г., на Пихтинском участке должны были поселиться крестьяне Смоленской и Витебской губернии[43]. Однако, они так и не приехали, вероятно, найдя более подходящую землю в другом районе. К январю 1911 г. 24 надела из состава Пихтинского участка были зачислены за ходоками из Волынской и Гродненской губерний[44]. Имена первых ходоков сохранились в воспоминаниях местных старожилов. Это были Андрей Гиньборг, Иван Гильдебрант, Иван Бытов и Петр Кунц[45].

Заселение участка шло поэтапно на протяжении нескольких лет. Первые шесть семей, прибывшие весной 1911 года[46], остановились возле реки Хор-Тагна и положили начало деревне Замостече (сегодня это Пихтинск). Вместе с ними приехали и новые ходоки, представлявшие интересы следующей переселенческой партии. Семьи, входившие в нее, обосновались на участке год спустя и назвали свое поселение Дагник. К концу 1912 или же в 1913 г. на Пихтинском участке возникла еще одна небольшая деревня – Новины, (сейчас это - Средний Пихтинск), а также хутор Тулусин. Все селения находились друг от друга на расстоянии 3-4-х километров. Общее количество жителей к августу 1912 г. составляло около 200, а к сентябрю 1913 г. – 248 душ обоего пола, включая детей[47]. На протяжении последующих нескольких лет число поселенцев продолжало расти, но уже менее быстрыми темпами. Всего на Пихтинском переселенческом участке в гг. обосновалось примерно 300 человек.

Архивные документы позволяют делать некоторые выводы о половозрастном составе поселенцев Пихтинского участка. Соотношение мужчин и женщин, согласно ведомости имущественного обследования от 1 сентября 1913 г., было равным (124 и 124). Примерно 65% поселенцев относились к «работоспособному населению» в возрасте от 16 до 60 лет, 35% составляли дети и старики[48]. Что касается экономического состояния поселенцев, то к сентябрю 1913 г. почти в каждом хозяйстве были лошадь, телега, плуг и 1-2 коровы. Некоторые поселенцы имели также овец, коз, свиней. «Веялок, жнеек, косилок и прочих сельскохозяйственных орудий и машин» не было ни в одном хозяйстве[49].

Географию проживания основателей Пихтинска накануне их переселения удалось установить по старым метрикам, хранящимся в семьях, по рассказам старожилов и по записям в метрических книгах Иркутской евангелическо-лютеранской церкви. Преобладающая часть пихтинских поселенцев приехала из Гущанской волости Владимир-Волынского уезда Волынской губернии и Домачевской волости Брестского уезда Гродненской губернии[50]. Здесь находились несколько поселений, обозначаемых в документах как «колонии»: Забужские Голендры, Свержовские (или Свежевские) Голендры, Замостече (или Самостече), Новины[51] - в Волынской губернии; Нейбров и Нейдорф[52] - в Гродненской губернии.

Жители всех перечисленных населенных пунктов были последователями евангелическо-лютеранской веры и относились к Курляндскому консисториальному округу. Наиболее крупным поселением был Нейбров, в 1896 г. здесь проживало 1215 лютеран[53]. В соседнем с ним Нейдорфе, где располагалась церковь и жил пастор, насчитывалось 818 прихожан. Четырежды в год пастор из Нейдорфа посещал своих единоверцев в Свержовских Голендрах (443 чел.) и Забужских Голендрах (502 чел.). Жители небольших колоний Новины и Замостече (в каждой проживало по 75 лютеран) приезжали на богослужения в Нейдорф или Свержовские Голендры. Службы для верующих из всех упомянутых поселений, как отмечено в консисториальной ведомости, шли на польском языке.

Таким образом, будущих основателей Пихтинска еще до переселения в Сибирь связывали родственные и дружеские отношения, а также объединяли институциональные связи и общие практики, сложившиеся на прежней родине. Это - встречи на общих богослужениях, строительство и ремонт церковного здания, обмены визитами по случаю свадеб, похорон и т. п.[54] Все это способствовало складыванию нового локального сообщества на новом месте поселения.

Летом 1912 г. участок посетил пастор Иркутской евангелическо-лютеранской церкви Вальдемар Сиббуль. В своем письме от 01.01.01 г., адресованном крестьянскому начальнику, он так отзывался о его поселенцах: «Познакомившись на месте с бытом переселенцев-лютеран, позволю себе поделиться своим впечатлением. Народ трудолюбивый, молодой, благочестивый и знающий рациональную обработку земли – но бедный. Я думаю, что они составляют элемент вполне полезный для нашей губернии. В настоящее время они насчитываются до 200 душ. Весною предвидится прибытие новой партии около 100 человек из той же Волынской губернии.

На прежней родине их звали официально Свебужскими, Нейбровскими и Нейдорфскими голлендрами – имя, с которым они свыклись и которое им нравится. Поэтому я просил бы присвоить занимаемой ими новой родине имя: Пихтинские Голлендры.

При посещении моих новых прихожан сказывался недостаток достаточно просторного помещения, приспособленного для богослужения, соответствующего столь большому числу прихожан, которые также и в мое отсутствие по воскресным дням собираются для чтения проповедей и пения церковных песен. В виду вышеизложенного обращаюсь к Вам, Милостивый Государь, с покорнейшей просьбой пойти навстречу назревшим духовным нуждам населения доверенного Вам участка, то есть деревни Пихтинские Голлендры и содействовать постройке молитвенного дома, который скрасит жизнь теперешним труженикам и вновь прибывающим»[55].

Предложение пастора Сиббуля о переименовании участка не нашло отклика у официальных властей, и больше каких-либо комментариев на эту тему в архивных документах не встречалось. Трудно сказать, было ли чиновникам вообще знакомо это слово, упоминаемое пастором как официальное наименование группы.

В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона по этому поводу можно прочесть следующее: «Голендры – в Гродненской губернии под этим названием известны потомки голландцев, поселившихся здесь, вероятно в XIII веке. В настоящее время, в Брестском уезде, существует близ местечка Влодавы только две колонии их – Нейбров и Нейдорф, население которых, забыв свой природный язык, говорит на местном наречии, с примесью польских слов»[56].

Неизвестно, совпадало ли это толкование с тем содержанием, которое вкладывал в слово «голлендры» лютеранский пастор. За неимением прямых свидетельств, невозможно с определенностью говорить и о том, как понимали его сами пихтинские поселенцы. В интервью со старейшими жителями Пихтинска, записанных в 1994 г., это слово (чаще всего в форме «олендры») встречается в двух значениях: как этноним и как топоним[57].

«Вот голендры-то наши и назывались. Наши деды все голендры. А там были поляки какие-то уже отдельно, немцы. А наши, вот эти, которые приехали, да и остались там много – голендры» (м, 1914, ПФ2-94).

«Вообще олендры – это деревня такая. На олендрах жили – так мать называла» (м, 1919, ПФ2-94).

«Олендры то – нам так и говорили. А что они, эти олендры, означают? Или это нация какая олендры, или это деревня такая. Те, кто здесь сейчас, так они и не знают ничего. То, что пихтинские, а больше ничего, они даже и не слышали про это. Я-то хоть все-таки немного от стариков слышала» (ж, 1920, ПФ3-94).

Встречаются высказывания, в которых слово употребляется сразу в нескольких смыслах, как, например, в следующем фрагменте интервью:

Вопрос: Слышали что-нибудь про голендры?

Ответ: Олендры – ну, вроде как так наш язык и называли.

Вопрос: Язык или людей?

Ответ: Ну, и людей. <…> Олендры – это были, были. Это мы слышали. Это название людей. Вот, например, там ежели попадешь ты в поляки, то там говорят: «Это с олендр пришел». Вот наш же пришел, значит, олендровский пришел.

Вопрос: С олендр пришел или олендр пришел?

Ответ: Ну, олендр идет. Да. С олендр – уже значит олендровский. Или вот, скажем, поляк, а тот – олендр, с олендр. (м, 1915, ПФ3-94)

Если говорить о «голендрах» («олендрах») как о термине, принятом в кругу современных историков-полонистов, то под ним понимается «одна из социальных категорий польского крестьянства, исторически сложившихся в эпоху позднего средневековья» [Шостакович 2004: 24]. Его этимология связана с переселенцами - колонистами, происходившими из Северной Германии, Голландии и Фрисландии, которые в XVI в. осваивали низменные и заболоченные земли на польском побережье Балтики, в долинах рек Висла и Ногат, а позднее – Варта и Нотеца[58]. Эти люди, известные своими навыками в области мелиорации, были благосклонно приняты местными землевладельцами, которые предоставляли им земельные участки на льготных условиях. Постепенно в группу вливались колонисты польского происхождения, а слово «голендры» или «олендры», (происходящее от польского Holendrzy – голландцы), в большей степени применялось для обозначения не этнического сообщества, а особой категории польского крестьянства [Шостакович 2004: 24-26]. От окружавшего крестьянского сообщества олендры отличались социально-правовым статусом, который предполагал наследственное право пользования землей, личную свободу, замену барщины выплатой землевладельцу оброка. Наряду с этим олендры отличались и конфессиональной принадлежностью. Среди них преобладали последователи протестантских течений, в частности, евангелическо-лютеранского и менонитского [Marchlewski 1989].

В XVII – XVIII вв. «олендерские» поселения возникают и в других регионах Речи Посполитой, в том числе на землях вдоль Западного Буга и на Волыни. Здесь за ними закрепляется название «бужские голендры» (Bużskie / Bużańskie Holendrzy в польском языке, Bugholländer – в немецком).

В немецкой историографии бужские голендры описываются как группа колонистов немецкого (см. [Kuhn 1938]; [Нolz 1990]) или голландско-немецкого [Бютов 2004] происхождения, подвергшаяся в XVII – XVIII вв. полонизации. Говоря о возникновении колоний Нейбров и Нейдорф, упомянутые исследователи ссылаются на церковную хронику, согласно которой 3 июня 1617 года Рафаэль Лещинский пожаловал 14-ти крестьянским семьям из Пруссии привилегию поселиться на его земле у реки Западный Буг в качестве вольных колонистов. Эти семьи и основали в 30 км. к югу от Бреста две деревни, которые назвали Нойбрау (Нейбров) и Нойдорф (Нейдорф) [Holz 1990: 54]. В конце XVIII в. выходцы из этих деревень пошли дальше на юго-восток и положили начало новым поселениям, которые находились в тесной связи с «материнской» колонией Нейбров-Нейдорф. Среди них были Свержовские Голендры, Забужские Голендры, Замостече, Новины.

Территория, на которой располагались все эти колонии, после третьего раздела Польши вошла в состав Российской империи. Таким образом, бужские голендры оказались российскими подданными, и в 1910-х гг. небольшая их часть в качестве столыпинских переселенцев появилась в Иркутской губернии.

Вернемся к письму пастора Сиббуля о «пихтинских голлендрах». В отличие от просьбы о переименовании поселения, ходатайство пастора о казенном пособии для строительства церковного здания на Пихтинском участке не было отвергнуто переселенческими чиновниками. «Если переселенцы лютеране Пихтинского участка имеют твердое намерение осесть на участке, то мною будет поддержано ходатайство их о безвозвратном пособии на постройку молитвенного дома»[59], - такую резолюцию дал заведующий переселением в Иркутскую губернию Иконников, добавив, что это ходатайство должно быть оформлено по всем правилам, с приложением смет, планов и пр. Вслед за этим последовала длительная бюрократическая переписка, которая лишь к 1914 г. завершилась положительным решением. Разрешение на выделение пособия было дано, но, тем не менее, реальных денег пихтинцы так и не получили, поскольку из-за начавшейся вскоре мировой войны все выплаты по ссудам и пособиям были заморожены. Впрочем, пихтинские поселенцы на этом пособии не настаивали. Инициатива пастора не была подкреплена с их стороны Общественным приговором, в отличие от того, как это было в случае с вершининцами.

Обнаруженные в архиве Общественные приговоры Пихтинского сельского общества касаются строительства на участке начальной школы[60]. Первый из них датируется 4 ноября 1912 года, второй - 10 июля 1913 года. В обоих случаях поселенцы просят выделить им из средств Министерства Народного Просвещения 1500 рублей, составляющих половину сметных расходов на возведение школы и подсобных помещений при ней. Вторую половину расходов поселенцы обязуются принять на себя[61].

Не получив ответа, поселенцы вновь обращаются к властям уже сразу с двумя Общественными Приговорами, датированными 8 сентября 1913 г. В одном из них они по-прежнему ходатайствуют о выдаче из средств МНП 1500 руб., во втором просят выделить и оставшуюся половину сметной суммы, но уже из средств Переселенческого управления. «Мы, нижеподписавшиеся, крестьяне из переселенцев Пихтинского участка Пихтинского сельского общества Тагнинской волости Балаганского уезда Иркутской губернии, - пишут они, - собравшись сего числа на сельских сход <…> имели суждение, что <…> как недавно прибывшие из России на переселение, еще недостаточно окрепли на новых местах, чтобы могли ассигновать из своих средств недостающую сумму на постройку училища и зданий»[62].