Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 6 )

Как можно заметить, все решалось в тот момент времени на уровне местных властных структур: сельсовет, районо, райисполком, окружком и обком комсомола, правление колхоза.

В 1991 г. началась реставрация здания католического храма. Как рассказывает , идея восстановить костел и разместить в нем музей возникла еще в 1980-е годы. Предполагалось, что это будет музей истории. «Один отдел бурятский, второй – польский, пятьдесят на пятьдесят. Вот , наш старейший ветеран труда, участник Великой Отечественной войны, об этом всегда говорил, что вот давайте его музеем сделаем. Материал кое-какой был собран. Он занимался этим делом, у него всё это было дома» (ПФ7-2005).

В 1991-92 гг. эта идея трансформировалась: вместо приспособления здания под музей было решено вернуть ему первоначальное предназначение и восстановить как католический храм. На это решение повлияло общение с католическим священником Игнацием Павлусем, который с 1991 г. стал служить в Иркутске и регулярно приезжать в Вершину. Комитет по культуре Иркутской областной администрации поддержал проект реставрации вершининского костела и выделил на его реализацию деньги из бюджета области. Иркутский католический приход помог в финансировании внутренней отделки здания. Все восстановительные работы выполняла бригада из местных жителей. К декабрю 1992 г. реставрация была завершена, и 12 декабря произошло торжественное освящение храма, которое провел епископ Иосиф Верт, возглавлявший Апостольскую администратуру для католиков азиатской части России с центром в г. Новосибирске. С того времени в вершининском костеле стали проходить регулярные богослужения, которые вел католический священник, приезжавший дважды в месяц из Иркутска.

Для некоторых жителей Вершины, таких как Магдалена Мыцка, открытие костела стало знаком восстановления веры. Для большинства же вершининцев, получивших атеистическое советское воспитание, костел, скорее, символизировал «польское» возрождение. Он был символом этнической общности, знаком принадлежности к конкретной культурной традиции, ассоциировавшейся с «польскостью». Спустя несколько лет после открытия храма число людей, приходящих на богослужения, уменьшилось. Об этом говорила в 1999 г. и польская учительница Марианна Добровольска, и сами жители Вершины.

В середине 1990-х годов в Вершине возникла идея создать польское национально-культурное общество, однако в тот момент она не была реализована. Среди вероятных причин неудачи можно назвать внутренние конфликты в деревенском сообществе и бюрократические проблемы. Если бы эта попытка оказалась успешной, можно было бы говорить о реализации инициативы, исходящей «снизу», от самих жителей Вершины. На деле же получается, что практически во всех важных для актуализации этнической идентичности событиях конца 1980-х - 1990-х годов (введение факультативного изучения польского языка в школе, организация обучения в Польше первой студентки из Вершины, создание фольклорного польского ансамбля, восстановление и открытие костела) инициатива исходила от местных властей. Все организационные задачи также решались на уровне местных государственных и (до 1991 г.) партийных структур.

Единственным действительно важным событием этого времени, которое не укладывалось в рамки обозначенной тенденции, был развал колхоза «Дружба», объединявшего на протяжении нескольких десятилетий Вершину и соседние бурятские поселения, и создание в деревне самостоятельной хозяйственной структуры.

Во время полевых исследований 1994 г. одним из главных вопросов, занимавших моих информантов, было положение в колхозе «Дружба» и возможность выхода из него польской бригады. Кого-то эта идея воодушевляла, кого-то пугала. В своих доводах «за» и «против» люди апеллировали как к экономическим, так и этническим факторам. Зачастую экономическую зависимость своей бригады от руководства колхоза информанты объясняли в этнических терминах. Приведу характерный фрагмент из диалога двух жителей Вершины, записанного в 1994 г.

И1: Ну, и что, хотело наше хозяйство в прошлом году отделиться, так ведь поляки не захотели. Не захотели! Не сможем мы. У нас теперь ничего нет: ни национального, ни духовного, ни экономического. Где у нас люди, которые умеют считать? У нас как - в 15 лет замуж отдать, не учить, а детей рожать. Буряты всегда учили детей. А мы сейчас к разбитому корыту пришли. Куда мы отделимся? С чем жить будет? Нет, работать мы можем, а вот экономическая, бухгалтерская работа, где она у нас? Ее мы не сможем сделать. <…> Язык-то мы сохранили, а что толку? В экономическом-то смысле мы ничего не можем. Мы сейчас уже не можем себя отделить от бурятов даже. Мы зависим от них. У нас нет специалистов.

И2: Да почему? Мы можем выжить прекрасно. <…> Мы, славяне, и не можем сосчитать? Выращиваем хлеб, скот, молоко. Ну, почему мы не можем? Мы можем. Просто мы привыкли по-старому. <…> Бригада будет отдельно работать. Я вам скажу одно: все равно мы придем к этому. Мы просто привыкли, 70 лет нас приучали к одному, потому нам сейчас другое дико кажется (ж, прим.1955; м, 1953, ПФ2-94).

Этот разговор происходил сразу после визита официальной польской делегации, во время встречи с которой представители районных властей произносили речи о польской самобытности Вершины, о сохранении польских корней и культуры, об исторической памяти и т. п. Поэтому резкость приведенных выше высказываний отчасти объяснялась раздраженной реакцией на пафос официальных речей. Тем не менее, подобные характеристики и суждения, может быть, в более мягкой форме, не раз встречаются в интервью, записанных в Вершине в разные годы.

В 1995 г. Вершина вышла из колхоза «Дружба» и образовала (позже преобразованное в ). Оставшийся без вершининской бригады колхоз существовал еще несколько лет, после чего самоликвидировался.

Интересно посмотреть, как сегодня информанты из Вершины и Дундая объясняют причины отделения поляков от общего колхоза. Некоторые из них отмечают как удачное обстоятельство, ускорившее это событие, уход бывшего председателя колхоза со своего поста. «Заявление он написал по состоянию своего здоровья. Но, в принципе, я бы сказал, что сложно было ему работать, и он уходил» (м, 1948, ПФ7-2005). «Вот тогда председатель был бурят. Бурят ушел, сняли его, председателя» (ж, 1932, ПФ2-2005). Первое высказывание принадлежит жителю Дундая, буряту; второе – жительнице Вершины, польке. Далее логика их рассуждений различается. Первый информант говорит о личных амбициях представителя Вершины, который проиграл на состоявшихся затем выборах нового председателя представителю Дундая, после чего стал «подговаривать вершининских, мол, давайте, отпочкуемся. Вот таким образом они отпочковались. Получилось. Но тогда и время этому способствовало». Вторая информантка рассуждает о том, что буряты ленивые, что производство из-за них страдало, «а не всё же поляки будут делать. И Артемцев решил: давайте отделимся. Раз уж председатель сменился, отделимся, говорит, и будем нормально жить. Вот все так и решили. Ну, отделимся, так отделимся. Мы поддержали».

Вряд ли можно утверждать, что этот шаг (отделение от колхоза) полностью был обусловлен манипуляцией людьми со стороны наиболее активного на тот момент лидера. Вершининцы и до этого выступали за выход из колхоза «Дружба».

«А я еще давно хотел, чтоб наша бригада отделилась. Нас тут четверо было. Нас чуть не посадили за это дело. А поляки же – работящий народ, не буряты. Вот наши уберут хлеб, едут на буксир до бурят. Наши посеют, едут туда сеять. Вот всё наши помогали. Я, сколь вот нас было, я всё: давайте, отделим бригаду, будем жить как тузы. «Нельзя! Да вы враги! Да против колхоза!» Ну, а потом как началась развалка эта, хватит! И мы ушли, поляки ушли» (м, 1926, ПФ5-2005).

«Ну, мы отделились-то почему? Потому что у нас народ трудолюбивый, а в такой ситуации, как стало вот отношение государства к колхозам, вообще не стали помогать, то тяжело выжить. А мы решили отделиться, то мы… Поляки – народ трудолюбивый, решили, что выживем все равно в такой ситуации. Ну и выжили, конечно» (ж, 1941, ПФ11-2005).

Стоит отметить, что последняя цитата взята из интервью с русской женщиной, живущей в Вершине с начала 1970-х гг. Здесь явно заметно, что она не отделяет себя от поляков, обозначая образ «мы-группы».

Трудно однозначно оценить те последствия, которые имело для групповой идентичности рассматриваемой группы образование отдельного производственного объединения. С одной стороны, кампания за отделение сплотила жителей деревни, а экономические успехи на фоне общего развала сельского хозяйства в эти годы укрепили как деревню в целом, так и самосознание ее жителей. С другой стороны, если не исчез, то стал менее четким образ «чужих», в оппозиции которому укреплялся образ «своих». Если раньше можно было во всех бедах обвинять бурятское руководство и «ленивых бурят» в целом, составлявших большую часть единого колхоза, то теперь такой возможности не стало.

§ 1.3.2. Пихтинск

Первое общественное мероприятие, с которого собственно и началась история активного интереса к Пихтинску со стороны исследователей и журналистов, было проведено районным Заларинским краеведческим музеем 3-4 декабря 1994 года. На стадии разработки идеи сотрудники музея планировали назвать это мероприятие «встречей немецкого землячества». Однако результаты предварительного исследования, которое я проводила по просьбе музея осенью 1994 г., интервьюируя пихтинских уроженцев, показали некорректность использования такой формулировки. Тогда появился другой, довольно странный, вариант названия - «праздник немецко-польского землячества», который, в конце концов, трансформировался в «праздник пихтинского землячества».

Целью праздника, говорилось в разосланных пригласительных билетах, «является установление национальных истоков и возрождение народных традиций». Слово «национальный» употреблялось в прилагаемой программе несколько раз: «показательный национальный свадебный обряд с застольем», «демонстрация национальных блюд и напитков», «исполнение национальных песен, танцев», «демонстрация национальных промыслов». Все перечисленные пункты не отвечали, однако, на вопрос – о какой же национальности идет речь. Окончательное выяснение вопроса этнической идентификации ставилось в качестве главной задачи дальнейших научных изысканий музея.

Используемые формулировки – «национальное землячество», «национальные истоки», «возрождение народных традиций», как и сама идея праздника, были, что говорится, в духе времени. Они отражали специфику общественной ситуации начала 1990-х годов, которая характеризовалась появлением в публичной сфере всевозможных национально-культурных обществ, землячеств, общин. Понятно, что музей в такой ситуации был заинтересован в развитии и пропаганде местной «этнической экзотики», тем более что Пихтинск предоставлял ее в достаточном количестве.

«Праздник землячества» был проведен с размахом. Число приглашенных гостей было вполне сравнимо с общим количеством всего населения пихтинских деревень. Среди них были чиновники различного ранга (от уровня сельской администрации до областных властей), представители национально-культурных обществ, творческих организаций, сотрудники Центра по сохранению историко-культурного наследия, журналисты. На протяжении двух дней они смотрели выступления местных жителей, слушали научные доклады, выступали с приветственными речами, участвовали в инсценировке пихтинской свадьбы, угощались местными блюдами и напитками, катались в санях, запряженных тройками лошадей, ходили в гости к пихтинским жителям, разглядывая сохранившиеся с давних времен экзотические предметы быта.

Вслед за праздником прокатилась волна публикаций и репортажей о Пихтинске в районных и областных СМИ. Позднее такой всплеск интереса к деревне и ее жителям со стороны журналистов возникал вслед за каждым публичным мероприятием, связанным с Пихтинском (будь то юбилей Заларинского района, открытие новой экспозиции районного музея и пр.). Практически в каждой статье говорилось об уникальности живущих здесь людей, о важности поиска корней и сохранения традиций. При этом приводились самые разные варианты их этнической идентификации и своеобразно пересказывались исторические факты из опубликованных ранее работ. Приведу несколько примеров.

«В декабре прошлого года состоялся праздник землячества, на котором присутствовало более 200 человек. Надо отдать должное , районной администрации – мероприятие удалось на славу. На праздник приезжал председатель культурно-просветительного польского общества «Огниво», поляк по происхождению . Он привез много литературы на польском языке, ближе познакомился с сибиряками-поляками (здесь и далее выделено мной – Н. Г.). Еще в 1912 году к полякам, которые покинули Родину по разным причинам и обосновались в тайге, приезжал церковный настоятель…» [Казакова 1995].

«Давно наступил момент заняться исследованием переселения голландцев (Пихтинск, Дагник, Средний), сумевших в первозданной чистоте сохранить свои обычаи, национальную культуру, язык. <…> Возможно, что после отхода от царского двора предполагаемые «Голландцы» осели в Польше, Германии или Западной Белоруссии». [Яковлев 1997].

«80 лет в таежной глуши прожили немцы, став настоящими сибиряками. Три деревни – Средний Пихтинск, Пихтинск и Дагник, - затерявшиеся в тайге на окраине Заларинского района, населяют люди, чьи предки в 18 веке переселились в Россию из Восточной Пруссии. <…> Более далекое прошлое немцев-голландцев-сибиряков до сих пор неизвестно» [Берг 1997].

«В 1994 году колонию выходцев из Голландии обнаружили почти случайно – во время инвентаризации памятников истории и культуры. <…> В Сибирь, к Байкалу, призванные Петром и матушкой Екатериной, голландцы попали из Волыни во времена Столыпина. <…> Приезжие с северной Европы сразу видят в них родню. <…> Неожиданно открытый народ. Голландцы живут в Голландии. Голендры – только в Иркутской области, в глуши. Давно уже «пишутся» русскими и украинцами. И все-таки они – голландцы». [Липчинская 1999].

После выхода статьи и фоторепортажа о «Пихтинских голендрах» в московском еженедельнике «Итоги» жителями Пихтинска заинтересовалась голландская газета «Volkskrant». В 1999 г. представители газеты, в числе которых был и московский корреспондент Барт Рийс, приехали сюда, чтобы сделать репортаж о «сибирских голландцах». По словам местных жителей, они рассказывали им, что в Голландии встречаются такие же фамилии, как в Пихтинске, и что вполне возможно, что предки пихтинцев жили именно в Голландии.

Первая постоянная музейная экспозиция, рассказывающая о жителях Пихтинска, появилась с переездом Заларинского музея в новое помещение в июне 1996 года. Здесь уже на первый план выносилось название «Пихтинские голендры». Несколько лет она была наиболее интересной из музейных экспозиций, но зимой 2000 г. почти полностью сгорела во время пожара в здании музея.

Представитель Хор-Тагнинской сельской администрации в интервью, записанном спустя год после проведения «праздника Пихтинского землячества», рассуждал о том, как повлияли музейные инициативы на восприятие Пихтинска со стороны. Он рассказывал, что до этого никто и не обращал внимания на своеобразие пихтинцев, называли их немцами, а откуда они взялись в Сибири, никого не интересовало.

«Хотя, они по всем своим параметрам, действительно, подходят к украинцам ближе. И по укладу жизни, и по отношениям больше тянут на украинцев. И по разговору. <…> Там народ сейчас сильно изменился. Омолодился что ли, как сказать. Вот именно это старое, что у них было накоплено, оно в мизере осталось, сохранилось мало. Это тут интерес современный, буквально, скажем, за последний год – он их очень высоко поднял. По крайней мере, мы, даже рядом жившие, не знали о них того, что узнали. Информацию преподнесли. А то действительно, немцы да немцы, нам какая разница, ну, нормальные люди» (м, прим.1950, ПФ1-1995).

Думается, что для большей части жителей Пихтинска та информация, которую они слышали во время этих встреч и читали в газетах, была не так важна, как, скажем для музейных сотрудников, организовывавших мероприятия и пытавшихся установить их «настоящее происхождение». Однако независимо от того – интересовали их вопросы «национальности» или нет, воспринимали ли они высказываемые версии происхождения или отвергали, постепенно люди привыкали думать и говорить о себе в этнических категориях. Возможно, в этом и заключалось наибольшее воздействие на их групповую идентичность описываемых событий.

В этой связи вспоминается, как во время очередной «Пихтинской встречи» в декабре 1997 года один из местных пихтинских активистов, выступая с благодарственной речью в адрес тех, кто занимался историей Пихтинска, сказал: «Мы как-то больше узнали о себе. Даже просто … Мы знали, но мы не могли сказать, мы не могли показать – кто мы такие, откуда. Нам сегодня – пожалуйста – преподнесли, рассказали, нашими же словами. <…> Большое спасибо за то, что вы так эти три года поработали над нашими …э-э-э… нашей культурой или как сказать, над нашим народом…(из зала подсказывают «нашими корнями»), да, над нашими корнями» (м, 1951, ПФ1-1997).

Одним из следствий праздника «Пихтинского землячества» стало установление постоянных контактов с настоятелем иркутского католического прихода отцом Игнацием Павлусем. До этого он уже получал из Пихтинска письмо от местного жителя с приглашением приехать в деревню. Но событием, подтолкнувшим к осуществлению этой идеи, был разговор с председателем иркутского польского национально-культурного общества «Огниво» Е. Вржащем непосредственно после пихтинского праздника. «Его там спрашивали: “А Вы знаете там в Иркутске священника католического отца Игнация? Вы могли бы сделать так, чтобы он к нам приехал?”. Он пришел ко мне и сказал: “Вы знаете, там Вас ждут в Пихтинске”. Это было в феврале 95-го – в первый раз когда я приехал в Пихтинск. Я совершил литургию, была встреча. И с тех пор я приезжаю туда каждый месяц уже четвертый год» [запись интервью с о. Игнацием Павлусем, 12.08.1998].

Во второй половине 1990-х гг. местную религиозную общину несколько раз посещали лютеранские пасторы из Новосибирска и Майнца. Их визиты, кстати сказать, были организованы не без помощи того же католического священника [Павлусь 2004: 91-93]. Однако в то время постоянные связи пихтинцев со структурами лютеранской церкви не были установлены. Это случилось гораздо позже в 2009 г.

Несмотря на рост популярности Пихтинска, на присутствие среди гостей многочисленных публичных мероприятий представителей районных и областных властей, обещавших поддерживать местных жителей, все это никак не способствовало улучшению их реального экономического положения, которое к концу 1990-х гг. все более ухудшалось. В 1992 г. на обломках развалившегося совхоза «Холмогойский» пихтинцы создали новую хозяйственную структуру, которая специализировались на животноводстве
. Однако вскоре возникли серьезные проблемы со сбытом продукции: расходы на доставку мяса (оплата транспорта, бензина, хранения и т. п.) не окупались полученными за реализацию продукции средствами, часто приходилось продавать его за бесценок приезжающим скупщикам.

Через несколько лет накопившиеся проблемы привели к глубокому кризису хозяйства, и в 1998 г. с большими скандалами, разбирательствами и взаимными претензиями товарищество самораспустилось. Возглавлявший его с несколькими предпринимателями создали новую производственную структуру по заготовке леса. Все остальные жители превратились в единоличников, что на практике для многих из них означало случайные заработки на фоне затяжной безработицы. Работники социальной сферы месяцами не получали зарплату, так что дело порой доходило до забастовок. К примеру, зимой 1999 г. учителя местной школы отказывались выходить на работу после зимних каникул, пока им не выплатят задолженность по зарплате. В этих условиях резко вырос отток из деревни в поисках работы в городе. Среди тех, кто оставался в деревне, усилилось пьянство.

В 2000-е годы экономическая ситуация несколько улучшилась, но в некоторых интервью, записанных в 2005 г., появились ностальгические мотивы, отсылавшие к временам всеобщей дружбы и единства периода совхозов, а также сожалениям о том, что случилось с ними позднее. «Сегодня каждый закрылся в рамках своей семьи. В 80-е еще было единство, а сейчас – зависть, каждый сам по себе» (м, 1951, ПФ10-2005).

Развал прежней колхозно-совхозной системы повлек за собой и разрушение устоявшихся отношений в деревне. Можно сказать, что произошел «второй перелом», если считать первым тот слом единоличного хозяйства, который случился в конце 1920-х – начале 1930-х годов.

§ 1.4. Выводы

Обе рассмотренные в данной главе группы появились в Сибири как «столыпинские» переселенцы, чья миграция из западных регионов Российской империи организационно и финансово поддерживалась государством. Обстоятельства переселения – мотивация решения, схема движения, время заселения участка – в том и другом случаях были примерно одинаковы. Различия, главным образом, касались характера социального окружения переселенцев по приезде на участок и изначального уровня их внутригрупповой сплоченности.

Многих будущих основателей Пихтинска еще до переселения связывали отношения родства и соседства, а также объединяли институциональные связи и общие практики, сложившиеся на прежней родине. Можно сказать, что Пихтинский участок лишь обозначил территориальные границы новой – сибирской, колонии голендров, которая вобрала в себя нейдорфских, нейбровских, забужских представителей этой социокультурной группы.

Иная ситуация была у поселенцев Трубачеевского участка. Хотя они и приехали из близких в территориальном отношении регионов Польши, но до переселения жили в разных деревнях, не имея друг с другом (за редким исключением) контактов и связей. Формирование этой группы начало происходить только в новых условиях проживания на переселенческом участке.

Однако в ситуации с вершининскими поляками присутствовал важный фактор внутригрупповой консолидации, которого не было в случае с пихтинскими голендрами. Это - чуждое социальное окружение , землепользование которого было нарушено самим фактом образования Трубачеевского участка. Различия внутри группы приехавших на участок поляков отходили на второй план перед резким отличием от местных бурят и натянутыми отношениями с ними, которые складывались сразу после приезда.

Что касается пихтинцев, то они поселились на участке, который включал в себя свободные казенные земли и не затрагивал традиционного землепользования старожилов. В непосредственной близости от них оказались такие же «столыпинские» переселенцы. Кроме того, в 15 км. располагалась старожильческая деревня, с жителями которой, однако, они не вступали в конкурентные отношения по поводу земельных ресурсов, как это было в случае с поляками и бурятами.

Для представителей власти и «вершининские поляки», и «пихтинские голендры» были частью единого переселенческого потока, различаемые, прежде всего, по месту выхода и месту поселения, а также по степени полезности для заселяемой территории. Статус переселенца являлся ключевым для их восприятия этих людей. Можно предположить, что для проживавших по соседству старожилов этот момент также стоял на первом месте. Все переселенцы, в первую очередь, были для них «пришлыми», «новоселами». Другие групповые характеристики по своей важности стояли на втором месте.

В случае с жителями Вершины такими дифференцирующими групповыми признаками второго порядка стали этническая и конфессиональная принадлежность. Прилагаемые к ним характеристики «поляки» и «католики» не раз встречаются в отчетах о переселении, в служебной переписке, а также в документах, исходящих от самих членов группы.

Лютеранское вероисповедание жителей Пихтинска также входило в разряд специфических групповых отличий. Что же касается этнической составляющей их групповой идентичности, то имеющиеся в нашем распоряжении материалы не дают оснований для определенных выводов. Складывается впечатление, что на тот момент времени ни для внешнего наблюдателя (будь то чиновник, житель соседней старожильческой деревни или поселенец соседнего переселенческого участка), ни для самих членов группы этническая принадлежность не входила в число наиболее важных групповых характеристик. По крайней мере, нет никаких свидетельств о возникновении ситуаций, которые бы актуализировали их этничность. Кроме того обозначение «голендры», используемое ими на прежней родине, не относилось, в отличие от «поляков», к числу общеизвестных этнонимов, и не воспринималось в качестве такового представителями местной власти.

То есть уже на этом начальном этапе формирования локальных сообществ, одно из них – вершининское - в большей степени, чем пихтинское, воспринималось и репрезентировалось в этнических категориях.

Если выделять важные с точки зрения формирования групповой идентичности события и ситуации в дальнейшей истории рассматриваемых сообществ, то здесь серьезными вызовами, с которыми столкнулись обе группы, стали действия государства по насаждению новых норм социальной и экономической жизни в конце 1920-х и в 1930-е годы. Давление государства приводило к нивелировке этнического и религиозного своеобразия. Процессы унификации жизни, характерные для всего советского общества, происходили в обеих группах и в последующие десятилетия, однако здесь следует сказать о вызовах, специфичных для каждой из групп.

В 1930-х гг. вершининские поляки продолжали существовать в условиях конкуренции за земельные ресурсы с соседями-бурятами. С одной стороны, это скрытое противоборство привело к вытеснению бурят с прежней территории проживания: бурятские улусы Нашата, Хонзой, Тодобол постепенно превратились в составные части Вершины, населенные поляками. С другой стороны, буряты продолжали занимать доминирующее положение во властных структурах на уровне сельской и районной администрации, а позднее, в 1950-х гг., доминировали и в объединенном колхозе. Все это поддерживало символические границы между двумя группами.

Для пихтинцев в начале 1940-х гг. этническая принадлежность выдвинулась в ряд ключевых характеристик, определяющих судьбу всей группы. Возникшее в результате войны восприятие немцев как врагов соединилось с внешней категоризацией жителей Пихтинска в качестве «немецкой группы». Главную роль здесь сыграло государство, которое явно выразило недоверие к пихтинцам, отправив в 1942 г значительную их часть в трудовую армию. Внешняя этническая категоризация стала решающим фактором и в отношениях с окружающим социумом. Приписывание «немецкой национальности» поставило их в положение изгоев, стигматизировало группу.

На фоне травмирующего опыта трудовой армии и негативного отношения к себе окружающих, при отсутствии явных оснований для немецкой самоидентификации пихтинцы стали все более и более подчеркивать ошибочность такого внешнего определения. Противостояние навязываемой извне этнической идентификации становилось значимой чертой их групповой идентичности, определило ее специфику, которую можно обозначить как «протестная» этническая самоидентификация (о чем подробнее будет сказано в следующих главах).

Еще одним важным периодом в процессе формирования этнической идентичности обеих групп стали 1990-е годы. Общественно-политическая обстановка того времени способствовала процессам актуализации этничности в широких масштабах (возникновение «национальных» движений в союзных республиках, «парад суверенитетов» и т. д.). В обоих локальных сообществах также происходит рост интереса к вопросам этничности и происхождения, хотя характер происходящих процессов несколько различался.

Восстановление в Вершине католического храма, введение в школьную программу польского языка, отделение Вершины от колхоза «Дружба» и создание собственного хозяйственного объединения, - все эти события нередко оценивались в прессе как «национальное возрождение». Вряд ли подобный термин уместен в данном случае, но вполне можно говорить об актуализации польской идентичности. С конца 1990-х главным фактором этого процесса стали возобновленные контакты с исторической родиной.

Для пихтинцев это время означает новый этап поиска этнической идентификации. Главным образом, в нем были задействованы «специалисты» со стороны – музейные сотрудники, исследователи, журналисты. Тем не менее, все их действия, так или иначе, влияли на состояние групповой идентичности жителей Пихтинска, на их восприятие себя именно в качестве этнической группы. Несмотря на отсутствие четкого этнонима пихтинцы приучались думать и говорить о себе, используя этнические категории, осваивая этнический дискурс.

Глава 2. Маркеры групповой (само)идентификации современных жителей Вершины и Пихтинска

§ 2.1. ВЕРШИНА

§ 2.1.1. Административно-статистические сведения

На 01.01.2005 г., по данным сельской администрации, в Вершине, Нашате и Хонзое проживало 553 человека. Следует пояснить, что хотя формально по официальным документам это – три отдельных населенных пункта, фактически они являются на сегодняшний день составными частями деревни Вершина, расположенными по обоим берегам реки Ида. Наименьшая из них, Хонзой, состоит из 14 дворов, в которых проживает 55 человек. В Нашате – 50 дворов и 162 человека, в собственно Вершине – 106 дворов и 336 человек.

Вершина, Нашата, Хонзой, а также еще шесть других населенных пунктов находятся в ведении Шаралдаевской сельской администрации с центром в дер. Дундай[96] (преимущественно бурятское поселение, находящееся в 3 км. от Вершины). Здесь же действует средняя школа, в которой с 5 по 11 класс учатся и вершининские дети.

Деревня Тихоновка – следующее по отдаленности от Вершины поселение, которое находится от нее в 15 км. по автомобильной трассе, соединяющей Вершину с Иркутском. Значительную часть жителей Тихоновки составляют потомки украинских переселенцев, обосновавшихся здесь в 1910-х гг. Кроме них в деревне проживает много русских, в том числе высланных в 1960-80е гг. из центральных регионов страны за административные нарушения.

Вершина находится на территории Усть-Ордынского бурятского автономного округа, который на протяжении десятков лет являлся самостоятельным субъектом федерации, но после референдума в апреле 2006 г. был объединен с Иркутской областью.