Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 2 )

В диссертационном исследовании используется также концепция Я. Ассмана [Ассман 2004], согласно которой коллективная память функционирует в двух главных формах, называемых им культурной и коммуникативной памятью. Культурная память обращается к далекому прошлому группы (ее «истокам» или происхождению), а коммуникативная связана с воспоминаниями о недавно пережитом, которые человек разделяет со своими современниками. Кроме того, культурная память, по словам Я. Ассмана, соотносится с режимом или модусом обосновывающего воспоминания, а коммуникативная память – с модусом биографического воспоминания. В первом из названных модусом коллективная память имеет дело со «всевозможными знаковыми системами, которые в силу их мнемонической (поддерживающей воспоминание и идентичность) функции можно приписать общему понятию memoria» [Ассман 2004: 54]. К их числу относятся ритуалы, танцы, мифы, украшения, татуировки, памятники, пейзажи. При работе же в модусе биографического воспоминания коллективная память всегда опирается на социальное взаимодействие.

Для различения коллективной и коммуникативной памяти Я. Ассман также вводит понятие структура причастности, под которым понимает различную степень вовлеченности членов группы в воспоминания того или иного рода, их различную компетенцию. Знание, которое является содержанием коммуникативной памяти, «приобретается вместе с языком и повседневной коммуникацией. Здесь каждый считается в равной мере компетентным». Культурная память всегда имеет своих особых носителей или «уполномоченных знания» [Ассман 2004: 56]. Ими могут быть жрецы, шаманы, сказители, барды, учителя, историки, писатели. Именно они, а также специальные институты отвечают за распространение в обществе культурной памяти.

Идея согласия группы помнить или забывать определенные события прошлого, а также наделять их общими смыслами, важными для коллективной идентичности, исследовалась в работах французского историка П. Нора[5] [Нора 1993]. Ему же принадлежит разработка концепта «места памяти», указывающего на людей, события, предметы, здания, книги, песни, географические точки, которые «окружены символической аурой» и имеют символическое значение для коллективной памяти группы людей и их идентичности. В редактируемом им многотомном издании, посвященном «местам памяти» Франции, собраны интересные исследования различных коммеморативных действий, объединяющих членов группы и поддерживающих их идентичность.

Проблемы политики памяти, роли государства в конструировании социальной памяти с целью формирования и/или поддержания национальной и этнической идентичности, исследуются в работах Я. Зерубавеля [Зерубавель 2004], В. Шнирельмана [Шнирельман 2000], [Шнирельман 2006].

Завершая теоретический экскурс в проблематику идентичности необходимо также отметить, что быстрое распространение термина «идентичность» в современных социальных науках, сопровождаемое расширением его смыслового поля, вызывает реакцию отторжения у некоторых исследователей. Так, Р. Брубейкер считает, что социологи и антропологи, стоящие порой на противоположных друг другу теоретических позициях, используют этот термин в самых разных значениях и контекстах. Это ведет к тому, что термин теряет ценность аналитической категории, а потому ему следует найти более удачную альтернативу [Brubaker 2006: 28-48]. Думается, что подобную критику можно высказать относительно и многих других терминов, что вовсе не означает необходимости отказа от них.

·  Исследования, касающиеся пихтинских голендров и вершининских поляков

Научных публикаций, так или иначе имеющих отношение к рассматриваемым в диссертации локальным сообществам, не очень много. Исследовательский интерес к обеим группам возник сравнительно недавно, относительно Пихтинска можно сказать, что он был инициирован работами автора данной диссертации. В большей степени изучена Вершина, хотя и здесь лишь несколько работ посвящено вопросу этнической идентичности ее жителей. Прежде всего, следует упомянуть публикации польского антрополога Э. Новицкой: ее статью о «поляках за восточной границей» [Новицка 2005] и несколько разделов в книге «Вершина вблизи и издали. Образы польской деревни в Сибири», написанные в соавторстве с М. Гловацкой-Грайпер [Nowicka, Glowacka-Grajper 2003].

В статье Э. Новицкой описывается пять различных типов этнического самосознания у людей польского происхождения, живущих на территории бывшего СССР. Один из них, по мнению автора, представлен в Вершине. Она обозначает его как «Застывшая польская идентичность» и поясняет: «Предлагая такое название для еще одного варианта самоощущения “польскости”, я хотела бы обратить внимание на факт своеобразной консервации архаичных культурных проявлений у тех поляков, которые добровольно переселялись в Сибирь достаточно крупными группами» [Новицка 2005: 17]. Этот и другие типы автор выделяет на основании сравнения со «стержневой формулой польской идентичности» [Новицка 2005: 9], которую, в свою очередь, выводит из результатов массовых социологических опросов, проводимых в Польше в 1988 и 1998 годах. В ее статье есть немало интересных замечаний и наблюдений относительно жителей Вершины, однако, сама методика построения «эталона польскости», с которым сравниваются данные наблюдений в той или иной группе, вызывает сомнения.

Более подробный анализ этнического самосознания вершининских поляков представлен Э. Новицкой в вышеупомянутой книге, которая представляет собой сборник из пяти самостоятельных текстов-разделов с введением и заключением, объединенных темой «образы Вершины». Цель книги – дать многомерное изображение деревни через восприятие разных людей, судьбы которых связаны с Вершиной. Помимо редакторов книги Э. Новицкой и М. Гловацкой-Грайпер в авторский коллектив входят Л. Фигура (местная уроженка, защитившая магистерскую диссертацию об истории и этнографии вершининских жителей), М. Добровольска (учительница из Польши, проработавшая несколько лет в вершининской школе) и (польский журналист, на протяжении многих лет регулярно посещающий Вершину). Тексты двух последних авторов в большей степени относятся к источникам, чем к исследованиям, поскольку не снабжены научным справочным аппаратом и передают непосредственные впечатления авторов от общения с жителями Вершины. В разделе, написанном Л. Фигура [Figura 2003] содержится очерк истории Вершины, описание бытующего здесь идиома, его сравнение с литературным польским языком, а также замечания о религиозной ситуации в деревне в начале 1990-х годов. В работе приводятся интересные сведения о традиционной кухне, приметах, бытовой и праздничной обрядности.

История Вершины рассматривается в статьях польского исследователя В. Масяржа [Масярж 1995b], [Masiarz 1998]. Кроме того, фрагменты, касающиеся истории деревни, присутствуют в некоторых работах более широкой проблематики [Syberia 1998], [Масярж 1995a], [Tomczyk 2002]. Отдельные аспекты развития сообщества вершининских поляков были представлены в докладах сибирских и польских историков на международной конференции в 2001 г. [Сибирско-польская история].

В 2005 г. был подготовлен посвященный деревне Вершина номер научно-популярного журнала «Тальцы», издаваемого Иркутским областным архитектурно-этнографическим музеем. Как наиболее интересные в научном плане публикации здесь стоит отметить статьи А. Вишневской [Вишневская 2005], Л. Вижентас [Вижентас 2005], С. Митренги [Митренга 2005].

Первые научные публикации, относящиеся к Пихтинску, появились в 1997 г.[6] в журнале «Земля Иркутская», издаваемом Иркутским областным Центром по сохранению историко-культурного наследия. Это были статьи научных сотрудников Центра об особенностях архитектуры пихтинских построек [Басина 1997], о роли трудовой армии в жизни жителей Пихтинска [Смирнов 1997], об истории Пихтинска и его основателях [Галеткина 1997]. Позднее вышла в свет работа И. Пядушкиной о пихтинской свадьбе [Пядушкина 2002], а также подготовлен специальный выпуск научно-популярного журнала «Тальцы», посвященного Пихтинску [Тальцы 2004].

Существует довольно большой блок литературы по истории Польши XVI-XVIII вв., где упоминается социальная группа под название «голендры/олендры» (например, [Sroka 1957], [Marchlewski 1989]). Но поскольку освещение вопросов «олендерской колонизации» не входило в задачи диссертационного исследования, то эти публикации не имели на него значительного влияния. То же самое относится к работе украинского историка М. Костюка о немецких колониях на Волыни, в числе которых он упоминает Забужские Голендры и Свержевские Голендры, где до 1910 г. жили многие будущие основатели Пихтинска [Костюк 2003: 57].

Традиция описывать бужских голендров как особую группу в составе волынских немцев имеет давнюю историю (см., например [Kühn 1938]). Ее придерживаются и авторы публикаций, издаваемых «Историческим обществом Волынь» (к примеру [Нolz 1990]. В связи с этим хотелось бы отдельно упомянуть двух авторов, сотрудничающих с обществом, которые в 2002 г. опубликовали книги о бужских голендрах – братьях Эдварде и Вальтере Бютовых. В 2004 г. один из них побывал в Пихтинске, после чего написал еще одну книгу о своих впечатлениях от сибирской поездки. Работы этих авторов [Bütow E. 2002], [Bütow W. 2002] следует отнести не столько к научным исследованиям, сколько к типу самоописаний. Бютовы репрезентируют себя как представителей бужских голендров, проживающих сегодня в Германии. Они не относятся к числу профессиональных историков или антропологов, и их работы имеют определенную специфику, касающуюся научно-справочного аппарата, способа аргументации, достоверности источников.

Фрагмент из книги Э. Бютова в переводе на русский язык, а также интервью с ним, вошли в упомянутый выше выпуск журнала «Тальцы», посвященный Пихтинску. Кроме того, в журнале были опубликованы статьи об обычаях празднования Пасхи в Пихтинске [Макагон, 2004], об архитектурных особенностях и аналогах пихтинских домов [Басина 2004], о перспективах музеефикации пихтинских усадеб [Тихонов 2004]. В раздел по истории была помещена также статья историка «Голендры: этимология термина и понятия» [Шостакович 2004]. Полемику с некоторыми положениями данной публикации см. в [Галеткина 2004]; вкратце суть разногласий состоит в следующем.

критикует меня за игнорирование научной литературы по истории Польши, а также за то, что «автор упорно трактует голендров исключительно как немцев по их исходной этнической принадлежности». При этом он подчеркивает «ту непреложную истину, что данная социокультурная группа голендров сформировалась в специфических исторических условиях позднесредневековой Польши» [Шостакович 2004: 27, 29]. Однако меня интересуют не вопросы происхождения и ранней истории группы «голендров/олендров» вообще, а проблема групповой идентичности современных её представителей, живущих в Сибири. При этом речь вовсе не идет о некой изначальной, раз и навсегда данной, «исходной этнической принадлежности» этих людей, поскольку в существовании таковой у меня существуют серьезные сомнения.

Не споря с изложенной этимологией и историей термина голендры, не могу согласиться с отождествлением той группы, этническую идентичность которой я рассматриваю в диссертации, с социокультурной группой бужских голендров начала XX века и, тем более, с голендрами XVI века. Что касается подхода к пониманию термина «голендры/олендры», то мне представляется, что смысловое содержание этнонима, как и более широкого понятия групповой идентичности, не является раз и навсегда зафиксированным. Поэтому стремление проанализировать, как некие «общепринятые термины» понимаются конкретными людьми, которых этим термином обозначают специалисты-историки, вовсе не означает научной наивности и несостоятельности.

Описание источников, методов сбора и анализа материала

Первые полевые исследования в Вершине проводились в 1991 г. в связи с подготовкой документации по реставрации здания деревенского костела. Несмотря на узкую направленность исследовательского интереса, полученные результаты выводили на более широкие обобщения относительно истории деревни и ее жителей. Позднее разработка этой темы и сбор новых полевых материалов осуществлялись в 1994, 1998 и 1999 гг. в рамках исследования о «столыпинских» переселенцах.

Знакомство с Пихтинском произошло в 1994 г., когда по инициативе районного краеведческого музея проводилось историко-архитектурное обследование пихтинских поселений. В мою часть работ входили архивные изыскания и предварительные полевые исследования, во время которых были записаны интервью с 12 уроженцами Пихтинска, преимущественно х годов рождения. Дальнейший сбор полевого материала в Пихтинске продолжался во время непродолжительных периодических поездок сюда на протяжении последующих четырех лет. Кроме того, в 1995 г. во время поездки в Германию удалось найти представителей бужских голендров, живущих на территории этой страны. Материалы интервью с ними также использованы в диссертации.

Полевые исследования, проводившиеся в Пихтинске и Вершине в 1990-х гг., в большей степени фокусировались на темах, касающихся истории переселения и адаптации рассматриваемых групп в Сибири. Поэтому главной стратегией исследования была устная история, а среди информантов преобладали жители старшего поколения. Полученные материалы использованы, главным образом, в первой главе диссертации.

В 2005 г. исследовательский вопрос формулировался иначе, что определило и другой подход к выборке информантов и ситуаций для наблюдения. Предполагалось, что это должны быть люди разного возраста, среди которых будут преобладать потомки первых поселенцев, но присутствовать также и не члены данной группы (для сопоставления внутренней и внешней идентификации). Иначе говоря, на стадии подготовки к полевой работе для выборки информантов использовалась стратегия «априорного определения» [Flick 2002: 62]

По ходу проведения полевой работы возникали новые аспекты, не учтенные ранее при составлении плана интервью, и определялись в соответствии с этим новые типы информантов. На этом этапе реализовывался принцип последовательного отбора материала, а также стратегии «интенсивной выборки» (выбор информационно значимых случаев, представляющих интересующее нас явление) и выборки типичных случаев [Ковалев, Штейнберг 1999: 5].

Основными методами сбора информации во время полевых исследований были наблюдение и интервью. Преобладало простое наблюдение, но присутствовали и элементы включенного (или участвующего) наблюдения. При интервьюировании предпочтение отдавалось полуструктурированному интервью, предполагающему наличие запланированных блоков вопросов и определенную тематическую направленность. При проведении интервью порядок этих блоков и интенсивность обсуждения той или иной темы могли меняться в зависимости от настроя и компетенции информанта. Применялся также метод фокусированного интервью, в центре которого находился какой-либо уникальный опыт информанта, а вопросы из стандартного путеводителя задавались в последнюю очередь.

Наибольшее количество аудиозаписей (77 интервью) было сделано во время полевых исследований летом 2005 г. Из них в Вершине, Нашате, Хонзое и соседних с ними деревнях было записано 32 интервью, а в Пихтинске, Среднем Пихтинске, Дагнике и соседних с ними Хор-Тагне и Черемшанке – 45. Интервью не отличаются однородностью в плане объема и содержания: некоторые длятся больше часа, некоторые – 15-20 минут. В общей сложности за годы работы по теме диссертационного исследования проинтервьюированы 156 информантов.

В число методов сбора информации входила работа с текстовыми и визуальными материалами. Были сделаны выписки из статистических справок и похозяйственных книг, хранящихся в сельской администрации, скопированы материалы из семейных архивов (письма, метрики, записи в старинных богослужебных книгах). Интересный материал был собран в вершининском Польском Доме и пихтинском Дома досуга и музее. Он включает в себя подборку газетных и журнальных публикаций, фотографии экспонатов экспозиции, копии документов, школьных сочинений, выписки из гостевых книг.

Большое значение для понимания развития интересующих нас групп в начальный период их пребывания в Сибири имеют архивные источники. Архивные изыскания проводились в Российском Государственном Историческом архиве (РГИА), Государственном архиве Иркутской области (ГАИО), Национальном архиве Республики Бурятия (НАРБ), Заларинском районном государственном архиве.

Основной объем обнаруженных документов, так или иначе касающихся данной темы, относится к фондам Переселенческого ведомства (РГИА, ф. 391, 396; ГАИО, ф. 171, 172; НАРБ, ф. 201). Они включают:

а) ежегодные отчеты заведующих переселенческими подрайонами о ходе переселения и водворения;

б) переписку по вопросу выделения помощи переселенцам, сопровождаемую «Общественными приговорами» сельских обществ, ходатайствами чиновников и заинтересованных лиц, планами построек, справками об экономическом состоянии поселенцев;

в) журналы раскорчевки земель за 1гг., где приводятся списки жителей, планы и размеры раскорчеванных ими участков, а также сумма полученного от государства вознаграждения.

Другая группа обнаруженных архивных документов имеет конфессиональное происхождение. Это - отчеты настоятеля иркутского римско-католического прихода и его переписка с церковными иерархами по вопросам обустройства переселенцев-католиков (ф.826 в РГИА), метрические книги Иркутской евангелическо-лютеранской церкви (ф.789 в ГАИО), справки из фонда Генеральной Евангелическо-Лютеранской консистории (ф.828 в РГИА).

Третий блок архивных документов составляют материалы советского периода из фондов ГАИО, НАРБ и Заларинского районного архива. Сюда входят похозяйственные книги 1930-х, 1950-х, 1980-х гг., а также документы сельской и районной администрации 1930-х гг.

Интересным источником для анализа внешней категоризации и стереотипов восприятия рассматриваемых групп послужили материалы СМИ: публикации в местных газетах и журналах, информация, размещенная на интернет-порталах, телерепортажи. Относительно Вершины подобные материалы были собраны и в польских СМИ.

Особую группу источников составляют публикации представителей рассматриваемых групп, которые можно обозначить как самоописания. Это статьи в газетах и популярных журналах, а также несколько книг, упоминавшихся выше.

При обработке эмпирических данных использовались такие методы как нарративный и дискурсивный анализ, анализ категоризации взаимодействий, критический анализ текста. Необходимость сопоставления хронологически разных этапов формирования идентичности рассматриваемых сообществ обусловила применение сравнительно-исторического метода.

Глава 1 . Локальные группы в исторической перспективе

§Переселение в Сибирь и формирование новых локальных сообществ

§ 1.1.1. Общие замечания о порядке переселения

Обострение земельного кризиса в Европейской России, строительство Транссибирской магистрали, столыпинская аграрная реформа, составной частью которой была организация переселения на восточные окраины Российской империи - все эти факторы привели к появлению в начале ХХ в. на территории Восточной Сибири большого потока вольных переселенцев. Среди них были и интересующие нас группы, основавшие деревни Вершина и Пихтинск.

В основе мотивации переселенцев лежало стремление улучшить свое экономическое положение за счет «вольных земель» Сибири. Сыграли роль и активная пропаганда переселения, развернувшаяся в эти годы, и льготы, которые получали переселенцы. Государство предоставляло им право на покупку железнодорожного билета по дешевому тарифу, освобождение от воинской повинности, льготное налогообложение [Резун, Шиловский 2005: 94-99]. Кроме того, для обустройства на новом месте переселенцам полагалась безвозвратная ссуда в 100-250 рублей[7]. Но самое главное – они бесплатно получали в пользование земельный надел, величина которого в среднем равнялась 15 десятинам на 1 мужскую душу[8].

Участки для переселенцев образовывались из земель колонизационного фонда, который, в свою очередь, был сформирован в ходе землеустроительных работ х годов [Кауфман 1905]. Вся территория Иркутской губернии была поделена в связи с этим на переселенческие районы и подрайоны[9]. Возглавлявшие их чиновники должны были утверждать границы сформированных переселенческих участков, определять категорию сложности каждого участка, исходя из его природно-климатических условий, и в зависимости от этого планировать размер помощи будущим поселенцам.

После этого наступала следующая стадия: осмотр участка ходоками – доверенными лицами, представлявшими интересы группы семей, решившихся на переселение. Получив от чиновника переселенческого ведомства карты и маршруты, ходоки осматривали предлагаемые им участки и либо записывали понравившиеся земельные наделы за своими доверителями либо продолжали осмотр далее. Только после этого наступал этап собственно переселения и обустройства людей на записанных за ними землях[10].

§ 1.1.2. Поселенцы Трубачеевского участка

Переселенческий участок, на котором в 1910 г. возникла деревня Вершинино (позднее Вершина), был образован в 1908 г. и первоначально назывался Яматским, а затем Трубачеевским. Он находился в Осинской (позднее Тихоновской) волости Балаганского уезда в 125 верстах от Иркутска[11] и относился к Кутуликскому переселенческому подрайону. Участок был рассчитан на 354 душевых надела по 15 десятин каждый[12]. По степени сложности освоения он был причислен ко второй категории из трех возможных, главным образом, из-за малого количества пашни, готовой к обработке. В описании участка 1909 г. подчеркивался его «резко выраженный гористый рельеф», обилие леса и «небольшое количество пашен и сенокосов по падям»[13]. Будущим поселенцам полагалось на таком участке ссуда на обустройство в размере 200 руб.[14]

В состав участка вошли земли бурят Укырского ведомства, что еще на стадии землеустроительных работ вызвало конфликт между старожилами и чиновниками, утверждавшими границы участка. Суть конфликта заключалась в разном понимании того, какое количество земли необходимо оставлять в пользовании старожилов. Буряты, привыкшие к экстенсивному ведению хозяйства, считали нормой иметь в своем распоряжении все те земли, которые чиновники-землеустроители определяли как «излишки». Чиновники полагали, что, поскольку процесс перехода местных бурят от скотоводства к земледелию зашел так далеко, что их скорее можно назвать хлебопашцами, чем скотоводами, то обширные летние пастбища, необходимые им в прошлом, уже не имеют прежнего значения. Учитывать их при землеустройстве, - писал в своем докладе производитель работ М. Соколов, - значит вставлять «палки в колеса переселенческого дела вопреки и закону, и здравому смыслу»; оставлять их за бурятами нужно «лишь в той мере, в какой требуется нуждами современного скотоводства бурят»[15].

Определенные чиновниками земельные «излишки» могли остаться за старожилами в том случае, если бы те приняли на эти доли переселенцев. Но, как сообщал далее М. Соколов, «от приселения инородцы категорически отказались. К намерению образовать переселенческие участки отнеслись отрицательно, а к нарисованному мною плану работ – крайне враждебно… Одновременно с выяснением желаний населения я приступил и к межевым действиям, так как несогласие населения меня ничем не связывало, а командированные в мое распоряжение топографы не могли сидеть без дела»[16].

Несмотря на протесты и жалобы со стороны бурят, к 1909 г. границы Трубачеевского переселенческого участка были окончательно утверждены и включали в себя 164 десятины в падях Нашата, Тодбол, Ямат, находившиеся до этого в пользовании бурят Укырского инородческого ведомства[17]. Таким образом, еще до приезда на участок переселенцев были созданы предпосылки для враждебного к ним отношения со стороны старожильческого населения.

Весной 1910 г. из района Домбровского бассейна Царства Польского в Иркутскую губернию выехала большая группа «делегатов» от почти 500 семей, планировавших переселяться в Сибирь. Среди них были ходоки (или, как говорят в Вершине, ходáки), представлявшие интересы будущих поселенцев Трубачеевского участка [Масярж 1995: 35]. В интервью, записанном в Вершине в 1994 г., старейшая на тот момент вершининская жительница Магдалена Юзефовна Мычка, приехавшая с родителями в Сибирь в 11-летнем возрасте, вспоминала:

«Наши поляки тогда троих ходáков заслали первых. Ходáки приехали смотреть. Приехали, нахвалили, как тут вон орехов много, ягод много, всего много. И скота сколько ходит! Я помню, потому что из нашей деревни был один, продал дом, а жену свою и двоих детей у моих родителей оставил, покамест он ездил. А как приехал, я помню, что он говорил – что скот ходит на самопал у бурятов по лесам. Много, говорит, всего – кони, коровы, овцы полно. О! Повсегда будем с мясом» (ПФ4-1994).

Вслед за ходоками стали приезжать и первые семьи переселенцев. К концу 1910 г. в деревне Вершинино, образованной на Трубачеевском участке, насчитывалось уже 59 дворов (по другим сведениям 61)[18]. В них проживало 149 мужчин, 133 женщины, 46 детей от 8 до 12 лет, то есть всего 328 человек[19]. К концу 1911 г. число жителей деревни выросло до 400 человек[20]. В последующие годы состав населения Вершины рос незначительно, таким образом, основная часть переселенцев прибыла на участок в годах.

Наряду с приезжающими были и те, кто уезжал обратно на родину, но они составляли небольшой процент от общего числа жителей. Главной причиной «обратничества» в первые годы жизни на участке заведующий переселенческим подрайоном в своем отчете называет «отсутствие средств, неприспособленность к сельскому хозяйству (бывшие горнорабочие)»[21]. Известно, что несколько семей вернулись в Польшу после заключения в 1921 г. мирного Рижского договора [Масярж 1995: 36].

Поселенцы Трубачеевского участка были выходцами из Малопольши (исторического региона Польши). В административном отношении поселения, из которых они выехали, относились к Келецкой, Петроковской и Радомской губерниям Царства Польского. Это были деревни Блэндув, Чубровице, Хрущоброд, Загуж, Нивка, Пацанув, Имельно, Вольнево, Виняры, Моджеюв, Даньдувка, города Олькуш, Сосновец [Figura 2003: 75-76]; [Tomczyk 2002: 140]; [Вишневская 2005: 6]; [Шостак 2001: 144-147].

Уже упоминавшаяся вспоминала: «Наши поляки не с одной губернии уезжали, а с разных мест наехали. В Сибири, на Вершине познакомились. Из нашей деревни вот только Петшики были, одна семья только, трое человек. А другие – с других. Знакомых здесь не было» (ПФ4-1994).

То есть, до переселения в Сибирь будущие жители Вершины не представляли собой единой группы, скрепленной социальными связями, будь то родственными, дружескими или экономическими. Однако общность происхождения, языка (несмотря на некоторые локальные различия), традиций, вероисповедания, мотивов и целей переселения были серьезными предпосылками для возникновения внутригрупповой солидарности. Трудные экономические условия и новое социальное окружение, в которых оказались переселенцы, также способствовало формированию и укреплению их групповой идентичности.

Архивные материалы дают довольно скудную информацию о том, как воспринимали вершининских поселенцев те люди, которые вступали с ними во взаимодействие - чиновники, старожилы, поселенцы других переселенческих участков. Тем не менее, попытаемся проанализировать имеющиеся документы с точки зрения того, какие категории используются в них для описания жителей Вершины, и какой образ группы возникает при этом.

Прямые характеристики интересующей нас группы встречаются в отчетах чиновников Переселенческого ведомства и переписке католических священников. Чиновники рассматривают вершининцев, прежде всего, в общем контексте переселенческой политики, определяя, к какому типу поселенцев они относятся (с точки зрения экономического положения), и какие действия по отношению к ним следует предпринимать (каков должен быть размер ссуды и пр.). Своеобразие именно этой группы переселенцев описывается ими через употребление нескольких категорий, в том числе и этнической – «поляки». Наряду с этнической характеристикой здесь присутствуют историко-географические («выходцы из Привисленского края», «выходцы из Келецкой и Петроковской губерний»), экономические («бедные», «не имеющие достаточных средств», «горнорабочие»), конфессиональные («переселенцы-католики»).

Так, например, заведующий Кутуликским переселенческим подрайоном Иркутской губернии Л. Кременер пишет в отчете за 1910 г.: «Едва ли когда-либо устроится без особой помощи большинство поляков, выходцев горнопромышленного района, не имеющих ни средств, ни сельскохозяйственных навыков» [22].

Как переселенцы, имеющие мало шансов успешно адаптироваться без посторонней помощи, поселенцы Трубачеевского участка предстают и в отчете иркутского католического священника за 1911 год. При этом он пользуется практически теми же самыми категориями, характеризуя вершининцев с точки зрения района выхода («переселенцы из губерний Царства Польского, преимущественно, если не исключительно, из Келецкой и Петроковской губерний»), профессионально-сословной принадлежности («крестьяне, занимавшиеся горнозаводской деятельностью»), экономической состоятельности. Конечно, для него это в первую очередь поляки-католики, относящиеся к иркутскому римско-католическому приходу.