Этническая идентичность локальных переселенческих групп: вершининские поляки и пихтинские голендры (стр. 17 )

Из сообщений польских СМИ возникает впечатление, что, по крайней мере, за год до проведения праздника его образ и характер определялись без участия местных российских властей. Но если судить о юбилее по его официальной программе, то складывается несколько иная картина. Набор и порядок перечисленных в ней мероприятий подчеркивают, скорее, не специфический польский, интернациональный аспект праздника в духе привычных для советского времени фестивалей «дружбы народов». Причем главная организационная роль отведена не членам «Вислы» или «Огнива», а представителям местной администрации, не входящим в число потомков основателей Вершины. Напротив семи из девяти пунктов юбилейной программы в качестве ответственных лиц значатся глава местной сельской администрации и начальник районного отдела культуры [132].

Тем не менее, сравнение этой программы с тем, что происходило в Вершине 10 июля 2010 г. показывает, что попытка местной администрации отодвинуть на второй план представителей польских институций не совсем удалась.

«Открытие торжества, - как сообщается в одном из газетных репортажей, - состоялось на территории прихода св. Станислава. Польская делегация возложила цветы к мемориальной доске, увековечивающей память 30 жителей польской деревни убитых НКВД в 1938 г. - реабилитированных в 1957 г. Затем все приняли участие в св. Мессе, совершаемой за жителей Вершины польскими священниками во главе с епископом Кириллом Климовичем». [Юбилейные торжества … 2010]

Возложение цветов к памятной доске, во многом задавшее особый мемориальный настрой всему празднику, вообще не было предусмотрено официальной программой. Предполагалось, что после прибытия и размещения гостей пройдет богослужение в деревенском костеле, а после этого состоится собственно открытие праздника. В качестве такового было запланировано театрализованное представление по сценарию районного отдела культуры, подготовленное силами трех коллективов художественной самодеятельности (польского ансамбля «Яжомбек» из Вершины, бурятского «Ургы» из районного центра Бохана и украинского «Берегиня» из соседней деревни Тихоновка). Оно должно было представить собравшимся картины появления польских переселенцев на этой земле и их встреч с проживавшими здесь бурятами, а также приехавшими ранее переселенцами-украинцами.

Это представление было показано, но позже, а сразу за возложением цветов и богослужением состоялось открытие музея-усадьбы Польского переселенца, который представляет собой реконструированную часть старинной усадьбы семьи Зелинских, входивших в число основателей Вершины. Несколько старых усадебных построек – дом, амбар, навес – незадолго до юбилея деревни отреставрировали и перенесли на новое, более живописное место в непосредственной близости от Польского Дома. Внутри помещений воссоздали деревенский быт поляков-переселенцев, представив в экспозиции аутентичные вещи, сохранившиеся в вершининских домах – старинные фотографии, молитвенники, картины, часы, предметы утвари и пр. Методическую помощь при создании музея оказал областной архитектурно-этнографический музей «Тальцы», а все реставрационные работы профинансировало Министерство Культуры и Национального наследия Республики Польша. Яцек Миллер, возглавляющий Департамент Культурного Наследия этого Министерства, совместно с вице-губернатором Иркутской области Александром Моисеевым провели церемонию открытия музея. Таким образом, и в этой части праздника представители «исторической родины» играли далеко не второстепенную роль.

Помимо официальных лиц от Республики Польша на юбилей в Вершину приехали группы туристов из Кракова и из польского района Кашубы. Сибирская Полония была представлена членами польских организаций из Иркутска, Улан-Удэ, Красноярска, Железногорска и Усолья-Сибирского. Всего в юбилее приняли участие около 2 тысяч человек (считая гостей и местных жителей) [Юбилейные торжества … 2010].

О театрализованном представлении, показанном после открытия музея, можно судить по следующим цитатам из газетных репортажей. «На телеге с домашним скарбом едут «польские переселенцы». Въехав на площадь, останавливаются возле украинской хаты. Пришлым людям щедрой рукой наливается горилка, тарелки наполняются варениками и пампушками. Счастливые «ходоки» перемещаются к бурятской юрте. Гостям под аккомпанемент национальных песен с поклоном выносят «белую пищу». После приходит очередь татар. Детвора в красочных народных костюмах образует огромный хоровод, объединяя всех присутствующих на празднике людей» [Виговская 2010].

«Мы тщательно готовились к празднику, - говорят участники творческого коллектива из соседней Тихоновки. - У нас деревня выходцев из Белоруссии и Украины. На площадке в Вершине поставили стилизованную мазанку, для колорита привезли настоящее веретено. <…> С пожеланиями, а также приготовленной по этому случаю художественной программой выступили польские автономии «Огниво» из Иркутска и «Наджея» из Улан-Удэ (члены «Наджеи» выступили в настоящих горских нарядах с прекрасными песнями на польском языке, так же как и вокальный ансамбль «Яжомбек» из Вершины, выступавший в национальных шлёнских и кашубских костюмах) » [Швыдченко 2010].

Как и в случае с Пихтинском, мы видим здесь репрезентацию этничности, прежде всего, через фольклорно-концертные элементы: выступления членов самодеятельных коллективов в «национальных» костюмах с «национальными» песнями и танцами. При этом вопрос соответствия показанного на сцене историческим реалиям взаимоотношений поляков-переселенцев и бурят-старожилов не ставился вовсе.

Фольклорную составляющую праздника дополнили блюда польской кухни (бигус, журек, традиционные колбасы) приготовленные местными жителями, а также поваром из польского города Круликово, специально приглашенным на праздник.

Значительное место в юбилейной программе заняли выступления официальных лиц: представителей районной, окружной и областной администраций, генерального консула Республики Польша в Иркутске, руководителей польских организаций. Кроме того были зачитаны приветственные послания от губернатора Иркутской области Дмитрия Мезенцева, посла Республики Польша в Российской Федерации Ежи Бара, заместителя министра иностранных дел РП Яна Борковского.

Программа праздничного дня включала в себя также награждение почетных жителей деревни и района, вручение жилищных сертификатов молодым семьям, спортивные соревнования (поднятие гирь, перетягивание каната).

Интересно отметить, что образы праздника, складывающиеся из репортажей российских и польских журналистов, разнятся между собой. Различия касаются акцентов и выбора деталей в описании юбилейных торжеств. Естественно, что для польских журналистов в первую очередь интересно все, что связано с Польшей и Полонией. Они перечисляют всех польских гостей на празднике – от представителей консульства до туристов из Кракова, цитируют их выступления, подробно пишут о возложении цветов к мемориальной доске.

Всех этих деталей нет в российских репортажах, зато основное место в них занимает описание театрализованного представления и выступлений самодеятельных фольклорных коллективов. При этом тема «дружбы народов» проходит красной нитью через все российские репортажи. Цитируя выступления польских гостей, авторы выбирают соответствующие фразы: «Прибывшие из областного центра и Кракова ксендзы говорили о братстве и многонациональности. О том, что границы между народами – только географические. Да и те, о чем свидетельствует история села Вершина, могут стираться» [Виговская 2010]. Делая исторический экскурс, они подчеркивают факты помощи переселенцам со стороны местного населения: «Первые годы (поляки) жили в землянках, и неизвестно, как бы сложилась их судьба, если бы не местное население. Буряты помогли построить дома, дали скот» [К столетию … 2010].

В этой идиллической картине присутствует понятный посыл, который звучит и в процитированном выше комментарии окружного начальства к инциденту с вице-консулом Ковальским: «Для нас все одинаковы. У нас там рядом в деревнях живут и татары, и русские, и буряты, и все находятся в одинаковых условиях». Этот, в принципе благой посыл («все мы россияне, давайте жить дружно») в данной ситуации может, тем не менее, содержать и конфликтный потенциал. Среди откликов на праздник со стороны вершининских участников было высказано и такое мнение, что, мол, поляков на их собственном празднике отодвинули на второй план. Хотя, как уже говорилось, этот момент мог быть выражен гораздо сильнее, если бы полностью была реализована юбилейная программа, составленная районными властями.

§3.6.3. Выводы из сравнения двух ситуаций

Одним из центральных моментов юбилейных мероприятий, как в Пихтинске, так и в Вершине, было театрализованное представление, рассказывающее о переселении в Сибирь и обустройстве на новом месте отцов и дедов сегодняшних деревенских жителей. Несмотря на общность темы, можно заметить существенные различия в расставленных акцентах.

Основную идею театрализованного представления в Вершине можно обозначить как воспевание дружбы народов. Была показана идиллическая картина встречи поляков, бурят, украинцев, татар, причем первые выступали в роли только что приехавших переселенцев, остальные – проживающих здесь гостеприимных хозяев или соседей. Сибирь была представлена как место встречи разных народов, как пространство дружбы и взаимопомощи.

Подобная тема полностью отсутствовала в театрализованном представлении на юбилее Пихтинска. Причина этого, как мне кажется, заключается в том, что в исторической памяти местного сообщества, в отличие от Вершины, не зафиксированы конфликты между переселенцами и старожилами, которые хочется скрыть. Во взаимодействие здесь вступали различные переселенческие группы, не претендующие на одни и те же ресурсы и имеющие равный социальный статус. Представление в Вершине не выражало реальный характер взаимоотношений поляков и бурят, насколько об этом можно судить по рассказам старожилов и архивным документам. Оно отражало тот факт, что репрезентация эти отношений важна для сегодняшнего местного общества, и что форма такой репрезентации не сильно отличается от привычных советских образцов демонстрации интернационального мира и дружбы.

Что касается подготовки представления, то в обоих случаях главными организаторами и авторами сценария были не местные жители, а сотрудники районного отдела культуры, которые изначально задали этническую рамку репрезентации прошлого. Как в Пихтинске, так и в Вершине они не входили в местное переселенческое сообщество. Различие ситуаций заключается в отношении этих людей к тому прошлому, которое находилось в центре театрализованного действа. В Пихтинске «уполномоченные знания» из района стоят как бы вне представляемого нарратива, их предки не были причастны к тому, что происходило с переселенцами сто лет назад. В Вершине же представители районной администрации являются прямыми потомками тех старожилов, которые непосредственно взаимодействовали с польскими переселенцами. Историческая память местных жителей (в данном случае и поляков, и бурят), включает сюжеты о «бурятах, не пускавших поляков на свою землю» и о «поляках, выселивших бурят с их земли». При этом и те, и другие соблюдают негласное правило воздерживаться от обсуждения этих сюжетов, особенно в официальных ситуациях. Отсюда и попытка показать картину дружбы и взаимопомощи, сознательно избегая острых моментов реальных взаимоотношений поляков и бурят.

Если сравнивать между собой церемонии открытия мемориальных объектов, представляющих память о людях из поколения основателей деревень – монументов в Пихтинске и мемориальной доски в Вершине, то и здесь можно выделить несколько принципиальных различий. Прежде всего, это касается вопроса о главных участниках событий, то есть тех, кто выступил инициатором идеи, кто ее реализовывал и активно поддерживал. В Пихтинске это – представители локального сообщества, которое объединяет как сегодняшних жителей деревни, так и их родственников, живущих за пределами Пихтинска. В ситуации с мемориальной доской в Вершине на первый план вышли представители исторической родины – польские бизнесмены, дипломаты, священники. Участие деревенских жителей здесь было гораздо скромнее.

Различным было и отношение к происходящему местной власти. Если в Пихтинске работники районной администрации во главе с мэром района не только поддержали инициативу «снизу», но и непосредственно включились в ее реализацию, то в Вершине участие местных чиновников ограничилось присутствием главы сельской администрации на открытии мемориальной доски. Да и это вскоре было признано ошибкой, возникшей вследствие «обмана» организаторами церемонии. Слабая вовлеченность в ситуацию местной власти, с одной стороны, а с другой, активность людей «со стороны», которые в гражданско-правовом смысле представляют другое государство, привела к тому инциденту, который был назван в прессе международным скандалом районного масштаба.

Подобный конфликт просто не мог возникнуть в Пихтинске - не только из-за активной поддержки мероприятия районным начальством, но и из-за того, что в ситуации с пихтинскими поселенцами отсутствует четкий образ «исторической родины», чья помощь могла бы быть расценена как вмешательство в прерогативы местной власти. Если и присутствовали на пихтинском юбилее кандидаты на роль представителей исторической родины (польский консул, например, или члены исторического общества из Германии), то все они являлись почетными гостями, а не активными участниками и, тем более, не организаторами праздника. Ни один из них не мог стать для местной власти «конкурентом» во влиянии на жителей деревни, поскольку никто из них не воспринимался теми в качестве членов «своей» группы, как это было в ситуации с Вершиной.

Наличие/отсутствие четкого образа исторической родины и, соответственно, ее представителей, участвующих в коммеморации, обусловило и различия в смыслах, которые несут мемориальные объекты. Помимо воспоминания о конкретных людях из поколения отцов и дедов, мемориальная доска в Вершине призвана символизировать связь сегодняшних ее жителей с исторической родиной, быть знаком памяти «матери-родины» о своих детях, раскиданных по свету, а также выражать поддержку местных поляков соотечественниками из Польши. Пихтинские памятники подобных коннотаций не имеют.

Поэтому, если возвратиться к вопросу, какой аспект групповой идентичности актуализируют данные коммеморативные практики, то можно определенно сказать, что в случае с вершининцами речь идет об усилении именно этнической составляющей. Относительно жителей Пихтинска вряд ли можно сделать подобный вывод, поскольку этнически окрашенные смыслы не выступают в данном случае на первый план.

Если же говорить только о мемориальной составляющей, то и здесь мы видим различия в образах тех, кто оказывается в центре воспоминаний. В Пихтинске это две категории – герои-переселенцы и мученики-жертвы (войны, режима). В Вершине – исключительно мученики, односельчане-поляки, пострадавшие от рук советского режима. Означает ли это, что репрессии 1937 года занимают в коллективной памяти вершининцев большее место, чем трудовая армия в коллективной памяти пихтинцев? На основании анализа имеющегося полевого материала я бы отрицательно ответила на этот вопрос. Скорее всего, данный факт означает большое значение образа страдающего народа, который распространен в Польше относительно «поляков на Востоке» и, в частности, поляков в Сибири. Он в большей степени говорит о коллективной памяти современных поляков в Польше, нежели о коллективной памяти жителей Вершины.

§ 3.7. Выводы

Представленный в этой главе материал показывает, что существует ряд коммуникативных контекстов, которые актуализируют этническую составляющую коллективной идентичности рассматриваемых групп. Каждый из них объединяет ситуации, в которых партнерами по коммуникации вершининских поляков или пихтинских голендров являются представители определенной категории людей[133]. Мы выделили семь таких категорий:

·  Этнические активисты

·  Представители исторической родины

·  Представители местной власти

·  Журналисты

·  Исследователи

·  Жители соседних деревень

·  Односельчане, не входящие в группу потомков основателей деревни

Всех их также можно обозначить как референтные группы, то есть группы, на которые ориентируется большинство членов локального сообщества при формировании представлений о собственной идентичности. Однако в том, как именно происходит процесс соотнесения себя с той или иной референтной группой, существуют различия.

Поляки Вершины ощущают себя частью более широкого, чем их группа, этнического сообщества, которое связано с определенным современным государством. Представители исторической родины являются для них своего рода идеальным типом, диктующим нормы и дающим образцы для подражания. На сравнении с ними и на основании их оценок происходит кристаллизация этнической идентичности. Если обратиться к типологии референтных групп, охарактеризованных во Введении, то в данном случае мы имеем дело с позитивной референтной группой.

Впрочем, как мы говорили выше, роль польских соотечественников в динамике идентичности вершининских поляков не ограничивается лишь предоставлением образцов «польскости». Сравнение себя с поляками из Польши наводит местных жителей на размышления о собственных отличиях, актуализируя тем самым локальную составляющую их коллективной идентичности. Тем не менее, вопрос этнической идентификации для них ясен: внешняя категоризация «поляки» совпадает с групповой самоидентификацией. Этническая общность с поляками Польши в данном случае важнее существующих культурных различий.

Что касается жителей соседних деревень и односельчан, не принадлежащих к потомкам основателей деревни, то они представляют, как для вершининцев, так и для пихтинцев, негативную референтную группу, поскольку на их фоне те более четко осознают собственные отличительные черты. В общении с ними члены локальных сообществ вырабатывают контрнормы и формулируют представления о себе, отталкиваясь от того, что они видят в партнерах по коммуникации.

Формирование этнического дискурса происходит во всех коммуникативных контекстах, но особо следует отметить роль журналистов и исследователей, которые активными расспросами и публикациями подталкивают местных жителей к рефлексии на тему собственной этничности, а также предлагают готовые клише (национальная культура, особый народ, этнос etc.).

Этнический дискурс преобладает в последние два десятилетия и в коммуникации рассматриваемых групп с местной властью. В связи с этим необходимо упомянуть о том, что активизация отношений вершининских поляков с исторической родиной вызывает у представителей власти негативную реакцию. Наряду с восприятием жителей Вершины как этнических поляков они всячески стремятся подчеркнуть их российскую гражданскую принадлежность.

Подобные проблемы не возникают в Пихтинске, поскольку внешняя группа, которая бы символизировала общую историческую родину и определенную этничность, в жизни пихтинцев отсутствует. Родина отцов и дедов скрывается для них за неясными и этнически не маркированными представлениями о Волыни и Буге. Мало кто может отождествить место исхода своих предков в Сибирь с конкретным современным государством, тем более что поселений, откуда выехали их предки, сегодня не существует. Отсутствие преемственности в отношении территории проживания и государственной принадлежности не позволяет пихтинцам сформулировать четкое этническое самоопределение.

Не способствует этому и отсутствие однозначного понимания слова «голендры». В последние годы начался процесс закрепления этой номинации в качестве этнонима. Юбилейные мероприятия 2010 года сыграли в этом значительную роль, введя слово не только в журналистский, но и в официальный дискурс. Однако процесс еще далек от завершения, и не все члены локального сообщества готовы согласиться с подобной этнической идентификацией.

Говоря об этнониме, следует подчеркнуть принципиальную разницу между пихтинской и вершининской ситуациями. Для жителей Вершины существует определенное слово - «поляки», которое называет их группу, выражает ее суть. Содержание этнонима (свойства, поведенческие нормы, основные этнодифференцирующие маркеры и пр.) может отличаться в деталях в зависимости от коммуникативных ситуаций. Однако в любом случае вершининцы как бы подстраиваются под имеющееся этническое определение, ищут соответствия ему в самих себе, соотносят себя с неким представлением, стоящим за этим словом. В Пихтинске же подобного этнонима нет, и здесь идет поиск «от обратного» - тому, что присуще данному локальному сообществу, ищется адекватное наименование (будь то немцы, голландцы или голендры).

Этнические активисты берут на себя роль выработки более или менее цельной концепции коллективного «мы». Формулируемый ими этнический код как в Пихтинске, так и в Вершине, можно назвать традиционалистско-интегративным. Принадлежность к этнической группе мыслится здесь в связке со «знанием традиции», которая ассоциируется, прежде всего, с «национальными» песнями, танцами, костюмами, обрядами. Сохранение или возрождение традиций, языка и веры предков входят в модель этничности в качестве основных элементов. Интегративность понимается как нацеленность на интеграцию в окружающий социум, отсутствие стремления обособиться от него.

Существенным отличием пихтинского варианта этнического кода является опять-таки отсутствие фактора исторической родины, который определял и определяет деятельность этнических активистов в Вершине. В Пихтинске задачи «возрождения и сохранения национальной самобытности» не соотносятся ни с каким-либо конкретным государством, ни с какой-либо этнической общностью. Кроме того, между образом группы, предлагаемым этническими активистами, и представлениями «рядовых» членов сообщества существует явный зазор. Музейные и клубные работники порой действуют слишком прямолинейно, стремясь расставить точки над i в вопросе этнической идентификации пихтинцев. Их версии нередко вызывают скептицизм, смущение либо же равнодушие у членов местного сообщества.

Все эти выделенные моменты – размытость понятия исторической родины и, соответственно, живущих там соотечественников, отсутствие однозначного этнонима и более широкой этнической группы, с которой бы ассоциировали себя члены локального сообщества, а также позиция отрицания приписываемых идентификаций – определяют кардинальное отличие «пихтинского» варианта формирования этнической идентичности от «вершининского». Этот вариант мы характеризуем как протестную этническую самоидентификацию.

Из двух видов процессов, имеющих место при формировании групповой идентичности – выделение себя из окружающего социума и одновременно с этим присоединение своей группы к более широкой общности, в данном случае преобладает первый. Групповая идентичность жителей Пихтинска существует, прежде всего, как осознание своего отличия от окружающих. Этническая составляющая этой идентичности во многом определяется отрицательным отношением к предлагаемым вариантам идентификации без выдвижения собственного. Соотнесение своей группы с более широким сообществом, которое определялось бы в этнических категориях, становится в данном случае проблематичным.

Подобные проблемы отсутствуют в сообществе вершининских поляков. В их распоряжении имеются необходимые элементы, показывающие отличие от окружающих соседей. В то же время, потомки основателей Вершины осознают себя поляками, то есть отождествляют себя с более широкой этнической группой. Их сегодняшние представления о своей «польскости» - лишь отчасти результат сознательных действий этнических активистов. Образ, репрезентируемый последними, не слишком расходится с теми представлениями о «польскости», которые фиксируются в интервью с «рядовыми» членами сообщества. Практически ни у кого из них не вызывает сомнения естественность параллелей, проводимых между жителями Вершины и жителями Польши.

Выделение коммуникативных контекстов, актуализирующих этническую идентичность, позволяет более ясно увидеть социальную обусловленность этого феномена. Такой анализ помогает понять причины различий между двумя разбираемыми в диссертации вариантами формирования этнической идентичности, а через это выйти на более широкие обобщения относительно феномена этнической идентичности.

Заключение

Итак, мы рассмотрели динамику развития двух локальных сообществ, от времени их возникновения до сегодняшнего дня, с точки зрения формирования групповой идентичности и ее этнической составляющей; описали главные этнические маркеры, а также проанализировали основные коммуникативные контексты, актуализирующие этничность. Не повторяя всех выводов, сделанных в предыдущих главах, суммируем лишь основные положения, касающиеся того, в чем заключается принципиальное различие в характере этнической идентичности этих групп, и каковы факторы, обусловившие его появление.

С одной стороны, перед нами жители «сибирской польской деревни» Вершина, довольно известной благодаря публикациям в СМИ. Вершининцы репрезентируют себя в качестве поляков, четко выражая этническую самоидентификацию. Подобным же образом их категоризируют официальные и неофициальные представители «исторической родины» – Республики Польша, а также российские власти, жители соседних поселений, исследователи и журналисты. При этом на первом месте среди этнических маркеров, упоминаемых как членами группы, так и теми, кто вступает с ними во взаимодействие, находится польский язык и польское происхождение.

С другой стороны, мы видим жителей Пихтинска, которые также широко известны в местном сообществе и постоянно привлекают к себе внимание СМИ. Но, в отличие от ситуации с Вершиной, этот интерес всегда сопровождается вопросом – «кто же они на самом деле?». При этом имеется в виду, каково их «настоящее» этническое происхождение, к какой из известных «национальностей» их следует отнести. Упоминаемые в разных ситуациях как немцы, поляки, голландцы, украинцы, голендры, сами они дать четкого однозначного ответа на эти вопросы не могут, предпочитая говорить о том, кем они не являются. Аргументация отрицания может быть различной, но чаще всего строится на незнании соответствующего языка. В разговоре о себе они предпочитают использовать «пространственное» самоназвание, опирающееся на топоним – пихтинцы, пихтинские, или просто обозначают членов своей общности как «наши». Сообщество характеризуется высокой степенью внутригрупповой солидарности, наличием позитивных автостереотипов, ценностных ориентаций и других черт, характерных для позитивной групповой идентичности. Проблема, главным образом, возникает тогда, когда перед членами группы ставится вопрос об однозначном этнониме.

Суть этих различий можно кратко выразить следующим образом: вершининцы и пихтинцы демонстрируют нам два разных варианта соотношения внешней категоризации и внутреннего самоопределения. Понимая этническую идентичность как отражение и во многом как результат взаимосвязанных процессов внутренней и внешней идентификации [Barth 1998], [Jenkins 1997] мы видим, что вершининские поляки и пихтинские голендры представляют два случая, которые находятся на разных концах шкалы совпадения / несовпадения этих идентификаций.

Однако случай с пихтинцами более интересен, чем простое несовпадение внутреннего и внешнего определения. Не принимая навязываемую извне дефиницию, члены группы не отстаивают какое-либо собственное автономное определение, но парадоксальным образом привносят отрицаемую идентификацию в свою идентичность. Так, сопротивляясь внешней категоризации в качестве «немцев», они сосредотачивают усилия на том, чтобы доказать, что не относятся к этой этнической группе. Не будь этой конкретной внешней идентификации, не было бы и столько внимания с их стороны к данному этнониму. Отрицая его и выстраивая на этом собственную групповую идентичность, они тем самым вбирают его, интернализируют, закрепляют в качестве обязательного отрицаемого элемента. Они вырабатывают новое самоопределение, которое содержит эту отрицаемую дефиницию, но со знаком минус («мы – не немцы»). На этой основе постепенно возникает целый комплекс представлений о своей группе, отражаемый, например, в коллективной памяти. Формируется групповая идентичность, в основе которой лежит принцип «мы – не-А», где «А» - навязываемое извне этническое определение. Этот принцип мы обозначили как протестную этническую самоидентификацию.

Подобную теоретическую модель описывает в своей работе Р. Дженкинс. Он пишет: «существуют ситуации, когда подавляемая группа сопротивляется, отрицает навязываемые границы и/или их содержание. Однако самим актом сопротивления, стремлением отстоять самоидентификацию, в действительности, достигается эффект категоризации. Отрицаемое внешнее определение интернализируется, но парадоксальным образом, как фокус отрицания» [Jenkins 1997: 71].

Возникает вопрос - почему пихтинцы выстраивали свою этническую идентификацию подобным образом, а не предлагали собственное определение, не связанное напрямую с отрицаемой внешней категоризацией. На основе проведенного анализа здесь можно выделить два комплекса причин.

Первый связан с отсутствием у членов группы внутренних оснований для принятия дефиниции «немцы» или для выдвижения собственного этнического определения. У них не было опоры в виде исторического нарратива, обосновывающего немецкое или какое-либо другое этническое происхождение. Частое перекраивание государственных границ и меняющаяся государственная принадлежность территории, где располагались колонии бужских голендров (Российская империя – Республика Польша – Германский рейх) не способствовали кристаллизации такого исторического нарратива или исторического мифа, общего для всех членов группы, не создавали ситуацию заинтересованности в его производстве.

Не было такой опоры и в виде четкого образа исторической родины, а также находящихся с ней в связке «соотечественников». С бужскими голендрами, переселившимися в Германию в 1940-е гг., контактов практически не было. Да и те сами чувствовали себя чужаками на «вновь обретенной родине» и вряд ли бы могли стать опорой и фактором актуализации немецкой самоидентификации, как это происходило позже в ситуации контактов вершининцев с польскими соотечественниками. Фактор исторической родины присутствует почти во всех проанализированных в Главе III коммуникативных контекстах. Он выходит на первый план каждый раз, когда мы говорим о различиях между двумя рассматриваемыми группами.