Три любви тому назад (стр. 17 )

(Улыбается.) Уж как меня твой Мартын за это бранил-костерил, какими поносными словами называл – то содомный ужас! А чего дивиться? Ему ж после моего переезда в солдатскую кибитку уйти пришлось. Но ничего, смирился служивый. Ну а как толечко он мои щи из потрохов попробовал, так и вовсе помягчел сердцем. Кумой величать стал.

(Помолчав.) Срамная я, видать, баба. Как есть срамная – а сказать не совестно. И вспомнить не совестно: про любовь нашу жаркую, и про слова, кои я тебе в палатке по ночам шептала. А уж про то, что мы вместе с тобою перетерпели, – тем паче не совестно. И замерзать зимой в буранном поле замерзали, и голодать без корки хлеба голодали, и батареи супротивника по нам так садили, что головы не поднять… Однако ж живы остались, и ни холод, ни глад, ни пуля мушкетная, ни ядро калёное нас с тобой не разлучили.

А уж чего я вынесла, когда ты с командой в бой бросался!.. Сидишь в обозе, а за рощей сражение громыхает. Слушаешь, как единороги да трёхфунтовые там бабахают, – и озноб тебя до микиток забирает. Не от стужи и ветра трясёшься, не от страха – от заботы о тебе, милый мой. Знаешь ведь, что сей миг ты со своими молодцами либо от кирасиров отбиваешься, либо редуты в штыки берёшь. И молишься, и молишься целый день за тебя – и Царице Небесной молишься, и Николаю Угоднику, и Святому Серафиму… Чтоб оборонили тебя от беды. Чтоб сберегли, чтоб в обиду не давали. (Крестится.)

А ввечеру вернёшься ты в табор наш, мундир пропотевший скинешь, мне в штопку отдашь. А я примощусь в палатке в уголке, сижу, чищу мундир, прорехи на нём латаю – и нарадоваться не могу. Гляжу на тебя украдкой, как ты окрошку с капустой квашеной наворачиваешь, как варенухой запиваешь, как усы обтираешь, и слёзы у меня сами собой текут, текут… Ты чего-нибудь спросишь, а я и ответить не в силах, слова, как кони стреноженные, в горле путаются… Вот такая я у тебя колода осиновая, неотёсанная.