Яркие страницы героических биографий (стр. 8 )

И подумалось: не тем ли и отличается наша жизнь, что не­обычное в ней заключено часто в обычном, что героическое, со­зидательное начало стало нормой бытия. Честно говоря, мы ко многому привыкли, многое воспринимаем как нечто должное, разумеющееся само собой. Атомные станции дают электроэнер-

116

гию... Кибернетика управляет маши­нами... В безбрежные просторы Все­ленной стартуют космические кораб­ли... Это наша советская повседнев­ность. Это такая же обычная реаль­ность, как и то, что существует но­вый человек, сыновыми нравственны­ми чертами. Человек, воспитанный партией, советским обществом, уве­ренно преобразующий мир.

К таким людям, активным твор­цам замечательной нови, чьими ру­ками куются победы на земле и в космосе, я отношу и Леонида Алек­сандровича Иванова.

Сам он этого никогда бы не ска­зал. И опять-таки не из каких-то там «особых» соображений. Он не любит «громких фраз», хотя и это качество само по себе не может не вызвать симпатии к человеку. Просто Лео­нид Александрович уверен, больше того, убежден: работает он, как и нужно работать каждому, что в наших условиях вносить в труд творчество — дело вполне естественное, нормальное. Правильно, он рационализатор, разработал и внедрил много технических новшеств, сконструировал станки... Ну и что же? Разве сделано все? Работы впереди — непочатый край.

— Все это так, Леонид Александрович,— пытаюсь возра­
жать ему, — но ведь вы же рядовой рабочий, а решаете слож­
ные технические задачи. Иным инженерам они не по плечу.

Некоторое время Иванов молчит. Ему неловко от самого со­держания этой беседы, от сравнения выполняемой им работы с высококвалифицированным инженерным трудом. Затем произ­носит ровным, спокойным голосом, но с видимым чувством до­стоинства:

— Слесарь шестого разряда... Что он, должен только «за-
Усенки» зачищать?

Он это говорит о себе. И в этой фразе, мне кажется, вырази­лось его понимание роли рабочего на производстве. Высокой и ответственной роли!

Мне рассказывали: любимое выражение Иванова — «Чело­века делает труд». Сам он абсолютно не понимает тех, кто спо­собен проявлять в чем-то нерадивость, халатность, кто усматри-

117

вает в работе некую обременительную обязанность. Для него труд и есть главное в жизни, а процесс его — огромная радость которую не заменить ничем. Отдавать людям все, что ты можешь отдать, множить общественное богатство — такова, я бы сказал жизненная установка Леонида Александровича, его психология' И снова хочу подчеркнуть: он не развивал передо мной этих своих взглядов. Они проявлялись в его замечаниях, отдельных репликах. Это его позиция выражается прежде всего в труде, в отношении к делу, которое Леонид Александрович выполняет не только по службе, но и главное — по душе. Отсюда все ос­тальное.

Мнение людей, коллектива, в котором работаешь, — это сво­его рода зеркало, где виден весь человек. Не могу в связи с этим не привести нескольких высказываний об Иванове заводских то­варищей. Вот что услышал я от сотрудницы БРИЗа пред­приятия:

—  Он удивительно целеустремленный. Если задался какой-то
целью, то не спасует, не остановится на полпути. Наверняка бу­
дет новшество и наверняка производство окажется в выигрыше.
Все у нас знают: хорошая добросовестная конструкция будет.

—  Все, что поступает от Иванова в цех,— всегда добротно,
надежно, — поделился своими наблюдениями секретарь партко­
ма Владимир Иванович Яковлев, — удивительно светлая у него
голова. И настойчивость, упорство прямо-таки исключительные.

А вот мнение слесаря экспериментального участка, рабочим которого является Иванов, :

— Знаете, он молодец. Рабочий с большой буквы.

Но, мне кажется, сказать лишь об увлеченности Леонида Александровича работой — этого недостаточно. Он по-настоя­щему одержим ею. И эта его одержимость простирается не только на то, чтобы с максимальной добросовестностью выпол­нить ту или иную производственную операцию у станка. Грани­цы ее гораздо шире. Здесь, имея в виду Иванова, правомерно го­ворить о страстности и творческом темпераменте подлинного но­ватора с масштабностью его мышления, с глубоким пониманием государственных интересов.

Не раз доводилось посещать мне дом на улице Бородулина, где живет семья Ивановых. Очень хотелось увидеть Леонида Александровича в домашней обстановке, где разговор обычно протекает по-особому, непринужденно, доверительно. Погово­рить с ним и о работе, и о книгах, которые он большой люби­тель читать, и о новых фильмах, которые смотрит с удоволь­ствием. Но, к огорчению своему, хозяина не заставал на месте.

118

_ не возвращался с завода, — неизменно сообщала мне жена Ираида Федоровна, чрезвычайно радушная, приветли-С1^ женщина. — Опять вот задерживается, — поясняла она, и я чувствовал, она просит извинить за то, что вот так получается... После я узнал: это бывает часто. Кончается смена, становят­ся на отдых станки, но Леонид Александрович не выходит вместе со всеми за заводские ворота. Он остается в притихшей «экспери-менталке» со своими заботами, замыслами, которые поселились где-то внутри и не дают покоя, настоятельно требуют своего раз­решения. Тогда-то на бумаге чаще всего рождаются первона­чальные эскизы, схватываются мысленно узлы будущей конст­рукции, рождаются детали.

Между Леонидом Александровичем и женой однажды произо­шел примечательный по сути своей диалог.

— Ты же устаешь, — начала она заботливо (ее можно по­
нять) выговаривать ему. — Подумать только! Ну разве можно
работать по десять — двенадцать часов?

Леонид Александрович внимательно слушал, а потом сказал просто, как и всегда:

— С политической точки зрения можно.

Может, кое-кого ответ этот и не устроил бы. Но Ираида Фе­доровна хорошо понимает мужа, знает его беспокойный характер, хозяйскую заинтересованность в судьбе родного пред­приятия. Она знает и то — в свободное время он займется с сы­ном, поинтересуется его учебой, пойдет с ней на Волгу... Она по­нимала его, когда не ушел в очередной отпуск, предпочел сочин­скому пляжу и южному солнцу свою «эксперименталку». Что по­делаешь: тогда он был занят разработкой одной важной техни­ческой идеи. Он буквально жил ею — на заводе и дома. Она не Давала ему покоя.

Это был ответственный и очень трудный поиск. Это было его, хотя и не родившееся еще, но уже любимое детище. Шаг за ша­гом в неизведанном открывал новатор пути. Часами, даже тогда, когда черными становились сумерки за окном, просиживал он за специальной литературой, пытаясь найти для себя ориентир, при­общаться к имеющемуся уже опыту. Подолгу набрасывал эски-зы. а у станков собственноручно осуществлял свои замыслы в металле. Так продолжалось девять месяцев. Его никто не за--Тавлял. Это были его воля, его призвание.

Станок Иванова уже действует. По определению специалис-к в'это уникальная конструкция, предназначенная для намот-

малогабаритных тороидов, настоящее изобретение. Заводской зр°Еосел>> оказался весьма состоятельным с экономической точки

Ния. По предварительным подсчетам, тысячи рублей эконо-

119

мии дает он в год, а предприятию требуется несколько таких станков. Высвобождаются для других участков рабочие, значи­тельно облегчается труд, намного возрастет его производитель­ность.

В цехах завода мне показали другие новшества, разработан­ные Ивановым. Одно перечисление их заняло бы много места. Дело рук рабочего, его технического творчества — шихтовочный станок, модернизация механизированной линии для производ­ства трансформаторов, внедрение твердосплавной оснастки, без­отходных штампов... Все это не может не восхищать. Иванов — не просто рабочий, рационализатор. По содержанию своей деятель­ности, отдаче ее — он еще и инженер, конструктор.

...Шихтовочный станок поступил на завод из Ленинградского конструкторского бюро. Десятки инженеров ломали над ним го­лову. Но станок, предложенный ими, не оправдал надежд, ока­зался в условиях производства неэффективным. Модернизировать его взялся Иванов. Он нашел иные решения, создал принципи­ально новую конструкцию, оставив от прежнего станка лишь «фундамент». Узнав об этом, ознакомившись с агрегатом в рабо­те, специалисты только руками развели от удивления.

— Здорово! Ну, как так можно. Все это достойно удивле­
ния и искренней похвалы.

Здесь я отважусь произнести слова одного из руководителей завода, сказанные мне по «секрету».

— Не официально, но своих инженеров мы призываем рав­
няться в творчестве на Иванова.

В один из дней я застал Иванова в кабинете главного инже­нера. Здесь часто встретишь его. Он тут свой — нужный, необхо­димый. И при мне у Леонида Александровича зарождалась уже новая мысль. Внимательно рассматривал он мельчайшие изде­лия, выпускаемые заводом, технология производства которых нуждается в усовершенствовании.

— Ну как, возьмешься? — спросил главный инженер.
Иванов помолчал. Он продолжал все также неторопливо

вертеть в руках маленькие катушки, обмотанные тончайшей проволокой, как бы взвешивая собственные возможности, уже сейчас нащупывая подступы к возникшей проблеме. Потом сказал:

— Можно будет попробовать.

И я увидел, как строгая сосредоточенность сменилась на ка­кой-то миг облегчением, как в глазах появился отблеск зарабо­тавшей уже мысли, и лицо тронула мягкая улыбка. Решение принято... Теперь в силу вступят богатейшая интуиция рабочего,

подкрепленная опытом, точный логический анализ и расчет, стро­гая последовательность в отборе «материала».

Вполне уместно сказать о природном даровании Иванова, его талантливости, способности схватывать главное. Эти качества как бы унаследованы им из народной поэзии, от русских умель­цев, о которых исстари говорят: он «швец и жнец и в дуду игрец». Таким был отец Леонида Александровича. В деревне Васильково Калининской области, да и во всей округе, шла о нем добрая слава: мол, все может человек — и крышу покрыть, и плуг при­вести в исправность, и костюм сшить... От него, видно, и перенял Леонид, деревенский вихрастый мальчишка, эти навыки, завид­ную сметливость. А прежде всего — пристрастие к делу, восхи­щение тем, на что вообще человек горазд. Сызмальства просижи­вал он в кузнице — этом сельском, по тогдашнему времени, уни­версальном предприятии — «теоретически» и на практике учился уму-разуму, рабочей сноровке, деловитости.

Но дарование — это не все. Им надо управлять сознательно, ставить задачи, подчинять определенной цели, шлифовать упор­ным трудом. Так и поступает Леонид Александрович. И в этом весь «секрет» его успеха.

Он мог бы возгордиться, почувствовать себя на особицу. К сожалению, с некоторыми это бывает. Позволю себе некоторое отступление.

На том же электротехническом заводе мне пришлось столк­нуться с подобного рода фактами. Фактами, говорящими о том, что не перевелись у нас еще своего рода «показушники», «энер­гичные ничегонеделалыцики», но требующие к себе повышенного общественного внимания — при любом удобном случае — поощре­ния, понятно, не только морального. Не хочу называть здесь фа­милии— дело не в ней, но на моих глазах один товарищ в завод­ском бризе буквально бил кулаком себя в грудь, доказывая, что °н придумал нечто из ряда вон выходящее и что подлежало немедленной оплате. А речь-то шла о пустяке, о самом обыкновен­ном крючке из проволоки, который, естественно, никоим образом е мог влиять на ускорение научно-технического прогресса. На этот крючок удобнее, чем на гвоздь, вешать рабочие спецовки, от и все. И это не единственный случай. В бризе названный оварищ был, что называется, завсегдатаем. Бедные его работ-

И:„за свои «крючочки и крючки» он прямо-таки с упорством, ны Т°ПНым лучшего применения, требовал с них печатных и уст-^^ «свидетельств» об его активной деятельности на «рациона-го м поприще», и, как не трудно догадаться, монету — чтительнее в крупных купюрах.

120

121

Ничего подобного нет в Леониде Александровиче. Ему чуждо тщеславие, которое он именует «пустой забавой». И как верно заметил главный инженер:

— Скромность Иванова прямо пропорциональна его та­
ланту.

Если нужна кому-то его помощь — он всегда готов оказать ее, как человек компетентный в своем деле. Эти свои качества — уважение к людям, душевная расположенность к ним — обнару­живал он и тогда, когда был депутатом областного Совета депу­татов трудящихся, проявляются у него эти качества и сейчас, на другом общественном посту — члена партийного бюро заводо­управления. Кто близко знаком с Ивановым, знает, ему чужды эгоистические побуждения, стремление поступать лишь исходя из личной пользы и выгоды.

Иванова не раз приглашали на другие заводы, в другие горо­да, сулили оклад покруглее. С явным неудовольствием воспри­нимает он эту «тайную» дипломатию и обычно полушутя-полу­серьезно парирует:

— Вы же не на курорт меня зовете. Вы хотите дать мне ра­
боту. А ее хватает здесь. Спасибо за приглашение.

Леониду Александровичу предлагали улучшить жилищные условия, переехать на новую квартиру. Но и тут он остался ве­рен себе, считая, что его, а также и семью старая квартира впол­не устраивает и нечего вести разговор на эту тему.

К рационализаторской деятельности Иванов подходит без предварительных подсчетов того, что даст лично ему то или иное новшество, без определения будущего вознаграждения. Вот один из случаев, ему выдали премию—150 рублей. Тогда он пришел в кабинет главного инженера и сказал:

— Зачем? Думаю, это излишне.

Все это — детали, но они помогают лучше понять человека-коммуниста, представителя советского рабочего класса, для ко­торого высший закон — трудиться и жить в полном соответствии с потребностями общества, которые органически совпадают с по­требностями личными.

Следует лишь добавить: Леонид Александрович Иванов удо­стоен высокого звания Героя Социалистического Труда.

...Возвращаюсь к первоначальному разговору с ним о Левше. Иванов тогда по своей скромности ответил «не знаю» — это на­счет того, чтобы подковать блоху. Какой тут может быть вопрос. Конечно, подковал бы, да еще как!

122

д. Говядов КРЕСТЬЯНСКАЯ РОДОСЛОВНАЯ

Осенние дороги до Знатнова даже для «газика» оказались не под силу. Пришлось немало поколесить по лесным опушкам и обочинам полей, прежде чем помощник бригадира Каблуковской бригады Алексей Федорович Горностаев сказал:

— А вот и пробились. Второй дом — это и есть колесовский.
Дом большой, нарядный, старательно обихоженный Николаем
Михайловичем Колесовым. На углу алеет звезда. Таких звезд
мы уже немало видели на домах колхозников, на ином по две
и даже по три. Их прибивали пионеры к 9 мая, к Дню Победы.
Звезды напоминали о тех, чьей кровью досталась победа в войне
с фашистами, у Колесовых в боях за Родину погиб на Волге
отец Анны Александровны — Александр Григорьевич Лосев.

Дома, кроме Евдокии Семеновны — матери Анны Александ­ровны, была еще ее внучка Галя, приехавшая на выходные из Углича, где она учится на технолога молочной промышленности. Нас заботливо обули в валенки, и Галя, сказав, что мать пасет овец и будет не скоро, отец в Угличе, предложила посмотреть по­ка семейные фотографии. Сама она села рядом с нами и начала рассказывать:

— Вот мама на сессии Верховного Совета в Москве —сфото­
графировались на память; а вот прямо с овцами: видите, на пень­
ке сидит, в платочке, а овцы рядышком. Так оно и есть на самом
Деле. Очень они привязаны к ней. А это когда ей звание Героя
присвоили. Вот переживали! А здесь она с Юрием Гагариным,
Валентиной Терешковой, Андрияном Николаевым. Тоже на сес­
сии...

Галя рассказывала с удовольствием. Видно было, что своей мамой она гордится.

—- И все-то она с улыбкой. Ни одной фотографии, чтоб без улыбки. Такая уж она у нас веселая.

Евдокия Семеновна поняла это по-своему и добавила:
Ниу~~ се бегом, все бегом. Их, овец-то, вон сколько, сейчас од-
Рю ОВЛематок Двести пятьдесят. Попробуй успей. Я уж ей гово-
хвати побереги себя>>- Смеется. Меня, говорит, надолго

что» Вечера было еще Далеко. Евдокия Семеновна подсчитала, ^кдать Анну Александровну долго, и предложила:

А знаете что —пойду-ка я сменю ее. У нас ведь овцеферма.

123

можно сказать, семейная. Овцы-то и меня хорошо признают, и Галю вот, и Валю — младшую мою внучку, сейчас на зоотехника учится.

Она стала собираться. На дворе по-прежнему моросило. Мы предложили довезти Евдокию Семеновну до пастбища на ма­шине.

На красивом месте стоит Знатново — деревня угличского кол­хоза «Ленинский путь». Плотная улица домов. Справа подступа­ет лес. За чистыми травянистыми полянами раскинулись колхоз­ные поля и луга. Сразу за колесовским домом и до самой овце­фермы поднималась в гору бывшая барская усадьба. Граница ее обозначена полузаросшей канавой. Когда-то у лип стоял трак­тир, на горе была конюшня, сам барский дом красовался у пру­дов. И эти липы, и эти пруды, и эти холмы принадлежали барину Бобкову, затем кулакам Тестовым. Тестовы занимались извозом, выколачивали деньги по дороге до железнодорожной станции Калязин. Шумное было место.

Евдокия Семеновна с обидой искривила губы, сказала, кивая на липы:

— Нюрин-то отец был отдан в Питер мальчиком к хозяину Горохову. Три года отмаялся в его магазинах, но только в под­ручные вышел. Как грянула Октябрьская — вернулся домой, к земле. Задумал лошадь купить, чтобы хозяйствовать. Да где де­нег возьмешь? Бедняк бедняком. И семья уже. Вот и стал на зиму под Москву уезжать, на шерстобитке работать. Кое-как скопил денег, в Угличе на ярмарке лошадь купил. Дело оставалось за телегой. А было это, помню, в январе. В марте же собрание крестьян. Вернулся и говорит: в колхоз вступил, лошадь надо свести в общественную конюшню. Да еще и меня посылает: схо­ди, послушай учителя Сахарного — он как раз председателем колхоза стал. Детская площадка, мол, будет. Облегчение-то ка­кое. А без колхоза-де нам из нужды не выбиться.

Одним из первых Александр Лосев вступил в колхоз. Стал бригадиром. В ответе не за полоску земли, а за общественные поля. Где что посеять, куда людей послать, как по справедливо­сти их труд учесть? К тому же и сам не хотел отстать. Снопы возит, в риге на колосники их ставит, а после сушки цепом об­молачивает. Везет снопы — на возу Нюра. Любила она с отцом ездить.

Жизнь стала налаживаться. Хоть и нелегко еще на земле ра-боталось, но когда вместе да когда сами себе хозяева, то в покос ли, в жатву запоют колхозники песню — до деревни долетает.

А у Нюры «раздвоение»: и с отцом хорошо, и с матерью —- с кем бежать на работу? Мать коров доить, и Нюра с ней — чтобы

124

помочь. День за днем полюбилась работа на ферме. Во время войны Нюра заменила на ферме мать. И с тех пор все в животноводстве
.

За убранным картофельным по­лем на клеверище, примыкающем к лесу, паслись овцы — плотная, боль­шая'отара. Чуть в стороне сидела собака. Белка — стерегла. Анна Александровна в дождевике, в ре­зиновых сапогах. Не успели позна­комиться, как она с улыбкой поде­лилась:

— Кабаны напугали, все никак не приду в себя. Вижу, несется моя Белка, ну, значит, кабана учуяла. Я — за куст. А мимо секач — грива черная, клыки, как ножи, ухает ба­сом. Меня не заметил, а Белку угнал.

Ни у Евдокии Семеновны, ни у Гали рассказ Анны Александровны не вызвал страха. Видно, подобные случаи — обычное явление.

После первых же минут знаком­ства показалось, что знаем мы Анну Александровну давно, по­этому естественным было задавать самые неожиданные вопросы. Не со всяким так сойдешься. Видимо, такова особенность ее ха­рактера.

Как ни были мы подготовлены к тому, что колесовские овцы пасутся и зимой, однако спросили, не простужаются ли они — ведь моросит и моросит, шубы их мокрые. Глаза у Анны Алек­сандровны хитровато сощурились, засияли.

•— Да они же у меня закаленные. И корм добывать умеют.

сидели бы вы, как они папоротник в лесу ищут, как кору осино-

ую едят. Даже грибы и ягоды подбирают... С утра я их выгна-

-<а вот на это убранное картофельное поле — так они ногами ко-

али землю, любо посмотреть. Это же хорошо. Вечно в движении

а свежем воздухе. В движении и греются, в движении и аппетит

Р звивают. И зимой так же. А послушайте-ка: хоть бы одна каш-

обеУЛЭ' °Й> помню> в первые годы и мучилась, когда нежили да

^^ регали их! И падеж был, и приплода мало, и шерсть пло-

я Р°сла - Теперь же большинство овцематок по два раза в год

125

тйг, ЯТСЯ' шеРсть плотная, шубы из овчин баранчиков получаются 'еплые, мягкие.

И вдруг спохватилась:

— Что я: вы же замерзли вон. Поедемте-ка в дом разговари­
вать. Меня ведь не останови, так я об овцах хоть целый день бу­
ду говорить.

Уже в машине она добавила:

— А за овец я не боюсь. Мама с ними легко справляется. По­
слушные, раньше времени домой не убегут. Дорогу сами знают.

, Бывало, заплутаешься с ними в лесу — тут не суетись, жди вече-чра. Вечером их вожаки самым коротким путем к ферме выведут.

Мы свернули не к дому Анны Александровны, а к ферме. Де­ло клонилось к вечеру, и нужно было уже начинать вечерние хло­поты по ферме.

Кошара длиной не менее ста метров. Сухая, чистая. Освеще­на двумя рядами электроламп. Проход между стайками, или «мостовая», как назвала его Анна Александровна, широкий. Это место прогулок и игр ягнят до трехмесячного возраста. Вдоль стен большие стайки.

На ферме был муж Анны ­вич, вернувшийся из Углича. Он большими навильниками перета­скивал сено со двора в тамбур, чтобы было под рукой.

Колесовы принялись чистить и заполнять сеном кормушки, готовиться к приходу основного стада.

Как и на пастбище, на ферме действует тот же принцип: ни­каких тепличных условий, все по законам естественного, свойст­венного для животных развития. Только что объягнившихся ов­цематок содержат по одной в стайке. После трех дней, когда яг­нята привыкнут к матери и она хорошо запомнит их, овцематок сводят по десять, потом, с возрастом ягнят, по тридцать, наконец, по сорок в группу. В воротцах стаек Николай Михайлович сде­лал лазы для ягнят, поэтому молодняк свободно выходит на мостовую.

Когда-то шли горячие споры: можно ли романовских овец пасти зимой. Овцы все же, то есть животные-де хлипкие. И Анна Александровна так же думала. Но это было давно. Овцеферму построили шестнадцать лет назад. Строил ее, кстати, Николай Михайлович, работавший в ту пору заместителем председателя колхоза по строительству и животноводству. Поставили овец. В группах было по сорок овцематок. Нежили, холили. Зимой они болели, ягнят приходилось дома отпаивать молоком. Не всякий согласится с такими «капризными» животными работать. Жен" щины ушли с фермы, а Анна Александровна осталась. Мало того, одна стала ухаживать за всеми овцематками. Стадо росло — 100—120—150—170 овцематок. На таком стаде и рождался коле-совский метод — метод производственного, крупногруппового

126

держания животных. Николай Михайлович вначале понемногу омогал жене — попасти овец, корм поднести, стайки, кормушки подправить, кое-что переоборудовать на ферме, веников загото­вить, красной глины намять да насушить на зиму для минераль­ной 'подкормки. А потом окончательно перешел на овцеферму. Да так вот уже восьмой год вместе и обихаживают все стадо. А оно доходит до 700—800 голов. Скоро дойдет до тысячи. От большинства овцематок стали дважды получать приплод в среднем по три и более ягнят. В колхозную кассу потекла при­быль со Знатновской фермы.

Моросящий дождь не прекращался. После уличной сырости, работы на ферме Колесовы вернулись домой уставшие, раскрас­невшиеся. Переоделись в домашнее. Николай Михайлович рас­сматривал журналы, не встревая в разговоры, а Анна Александ­ровна рассказывала о Москве, об интересных встречах с кос­монавтами, с Семеном Михайловичем Буденным, о депутатских делах, о том, как ей по душе напряженная горячая работа, жизнь на виду у всех.

Какой дорожкой приходит к человеку слава? Как она разы­скивает его? Ни знатной фамилией, ни богатством Колесова не взяла, и ученых книг не написала. Знала себе дорожку торить на ферму. А зачастили в Знатново гости. Саму Анну Александ­ровну стали приглашать не только в соседние хозяйства, но и в другие области. Слава, видно, сама находит дорожку к тем, кто не представляет себе жизни без старания, без любви к земле, к своему делу. Тут есть над чем поразмыслить.

— А я вот так сужу, — сказала по этому поводу Евдокия Се­меновна.— У барина-то Бобкова, бывало, хоть надорвись на ра­боте, а весь тебе почет-—барские объедки со стола. Теперь что не жить! Сами и хлеб растим, сами и государством правим. Труд в почете. Что заслужил, то и получи.

...Раннее утро. Знатново в густом тумане. Ближние дома ка­жутся серыми массами, дальних совсем не видно.

Неожиданно вырастают вековые липы, березы. Тропинка пря­чется под туманом, и нужно хорошо знать ее, чтобы не сбиться с пути.

Колесовы идут бывшей барской усадьбой — Анна Александ­ровна впереди, Николай Михайлович следом. Она не умеет ходить медленно и, куда бы ни шла, всегда обгонит мужа, и ему,1 неторопливому по натуре, невольно приходится прибавлять Шагу.

Почему-то вспоминается, как он вечером вдруг «разговорил­ся», то есть СКуПЬШИ СЛОВами приоткрыл страничку из своей Фронтовой жизни.

127

Был он стрелком-радистом танка «Т-34». От Орловско-Кур-ской дуги с боями дошел до Берлина. Выпрыгивал из четырех горящих танков, спас полковое знамя. В кольце вражеского ок­ружения, с расстояния 35 километров, сумел связаться по танко­вой рации со своими частями, дать точные координаты. В резуль­тате много фашистов было уничтожено, взято в плен, в том числе взяты в плен три генерала. Приходилось ему под непрерывным обстрелом тянуть на Одере проводную связь, так как больше некому было — связисты погибли. А однажды, когда полк напо­ролся на сильную засаду, из пулемета разнес штабную машину, вынудил фашистских офицеров поднять руки.

Солдат из деревни Головкино (это рядом со Знатновом) на­гражден орденом Славы III степени, двумя медалями «За отва­гу», медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Варша­вы», «За взятие Берлина».

Скромность русского человека — понятие весьма своеобраз­ное. И это почему-то приходит на ум, когда наблюдаешь, как не­торопливо работает Николай Михайлович, как скупо рассказыва­ет он о себе.

Туман недвижим. Безветренно. Огромный корпус овцефермы краями своими тонет в тумане. Однако становится светлее — зна­чит, солнце все же пробивается к земле.

Колесовы прошли по ферме, взрыхлили остатки сена в заре­шеченных кормушках. Николай Михайлович принялся перетаски­вать сено со двора в тамбур, Анна Александровна начала кор­мить сухими концентратами отбитых от овцематок ягнят, которые готовятся для сдачи и уже не пасутся...

Николай Михайлович, закончив с сеном, заполняет сухими концентратами сорок кормушек, рядами расставленных недалеко от пруда. Анна Александровна поит коровьим молоком из соски самых маленьких ягнят, родившихся четвертыми или пятыми в помете.

...Туман мало-помалу редеет, открывается лес, опушка, поля. Огромное стадо заполняет двор возле фермы. Белка по-хозяйски стоит в стороне, провожает взглядом, как бы считает, овец, затем усаживается перед выходом со двора, поглядывая на Николая Михайловича в ожидании, когда тот знакомым свистом подаст команду двигаться на пастбище. Овцы съели концентраты, напи­лись из пруда и вытягиваются к выходу, где невозмутимо сидит Белка.

На Николае Михайловиче дождевик. Он тоже готов к движе­нию.— С обеда я тебя сменю, — говорит Анна Александровна.— Попаси в лесу, пусть папоротник поедят, листья пособирают. От-

128

дыхать выведи на клеверище. А я уж их свожу на картофельное поле.

Николай Михайлович пронзительно свистит — овцы шевелят­ся. Белка выбегает со двора, семенит мимо колышка, где будет закладываться новая, современная кошара, и стадо, повторяя рельеф местности, катится к лесу.

П. Сорокин ВСТРЕЧА У ПАМЯТНИКА

Его часто можно видеть у памятника. Стальной обелиск взмет­нулся выше скорбно стоящих в почетном карауле молчаливых берез, строгих сосен. Золотым сентябрем к цветам, что кладут на гранитный постамент люди, осень добавляет букеты из звенящих кленовых листьев.

Для старшего мастера Ярославского радиозавода, Героя Социалистического Труда Михаила Константиновича Слепова встреча с памятником — это встреча с людьми, которые когда-то трудились на его родном заводе, сменили затем рабочее дело на ратное, и было оно последним их занятием на земле. Большинст­во этих людей Слепов знал, и, читая теперь фамилии на обелиске, он вспоминает их имена, называет людей по отчеству. И нет ни­чего удивительного в свойстве памяти Михаила Константиновича. Ведь все свои годы прожил он в здешнем поселке на Липовой горе. Всю трудовую жизнь отдал заводу, через проходную кото­рого впервые прошел еще сорок лет назад. С тех пор он ходит на работу одной и той же дорогой, трудится в одном и том же цехе.

В одной из старых анкет Михаила Константиновича в графе «Социальное положение, профессия и происхождение» записа­но— рабочий, токарь, из рабочих. Эта простая запись как нельзя точнее определяет высокую его должность. Поэт сравнил ста­новление человеческой личности с ростом дерева. Если крепко Дерево вросло своими корнями в землю, значит, могучим и пре­красным вырастает оно. Так и Слепов — всеми корнями своего Духовного становления врос он в родной завод, в рабочий посе­лок, и именно эта обстановка, жизнь трудового коллектива и его

' 129

людей были той почвой, в которой формировался характер рабо­чего человека, благодаря которой достиг он вершины человече­ской жизни, когда человека называют Героем Труда.

Было это в 1934 году, после окончания им школы-семилетки Шла вторая пятилетка — время технической реконструкции народного хозяйства. Вслед за лозунгом «Техника решает все» партия выдвинула новый — «Кадры решают все». Широко, с размахом, какого не знало ни одно государство, развивалась в стране система профессионально-технического обучения. Миха­ил Слепов поступает в школу фабрично-заводского ученичества при заводе, где овладевает профессией токаря.

— До сих пор особенно люблю токарное дело. Нет-нет да и встану за станок. Изготовление каждой детали — как малень­кое чудо: из голубого куска металла получается деталь сложной конфигурации и высокой точности.

До сих пор Михаил Константинович с волнением вспомина­ет свою первую трудовую награду. Правда, нынешнему подрост­ку она показалась бы весьма обычной. Ему, токарю Михаилу Слепову, за работу—фотоаппарат? Да при всем народе? (Со­брание в честь Первомая проходило в заводском клубе). Он да­же привстал тогда, посмотрел, не объявится ли в зале другой какой Михаил Слепов. Но мать, растроганная еще больше сы­на, подтолкнула его к сцене. Гулять в Красный Сад 1 мая Ми­хаил пошел с дорогим подарком.

Осенью 1938 года пятьдесят воспитанников городского аэро­клуба Ярославль торжественно провожал на учебу в Сталин­град, в авиационное училище. С оркестром прошли они по пере­полненной улице Свободы от здания аэроклуба к вокзалу, где состоялся митинг. Был в этой группе и Михаил Слепов — в чис­ле добровольцев, поскольку призывного возраста еще не достиг. И был это как раз тот один-единственный случай в его жизни, когда он покидал свой завод. Не знал он, что разлука продлит­ся семь лет, четыре из которых придутся на войну.

Училище младший лейтенант Слепов закончил за год до начала войны. Государственные испытания были сданы на от­лично. В документах записали: «Желательно использовать ин­структором по технике пилотирования». С чем он и прибыл в Чкалов, где уже самому предстояло обучать курсантов. За­нятия проходили ускоренно, напряженно. Чувствовалось при­ближение военной грозы.

День 22 июня врезался в память необычайно острым контрас­том между смыслом недоброй вести и ослепительно ярким лет­ним днем. Все было заполнено голубым светом: и небо, и вода в реке Урал, к которой, раздобыв небольшой бредень, отправи-

130

сь летчики после завтрака. Даже глаза Аннушки, год назад ставшей женой Михаила, вспоминались ему только голубыми. Но донесся с аэ­родрома тревожный голос сирены, и разбился вдребезги хрустальный июньский день.

Ученики инструктора Слепова улетали на фронт, сражались с вра­гом. А осенью второго года войны и сам он в составе ближнебомбарди-ровочной авиаэскадрильи прибывает под блокированный Ленинград, уча­ствует в боевых вылетах. Каждую ночь поднимались в воздух самоле­ты, нанося немалый урон врагу, про­водя авиаразведку ближних тылов противника, вражеских коммуника­ций.

День прорыва блокады запом­нился Слепову не только этим ра­достным событием. Наступившей ночью летчики «работали» (Слепов и военное искусство называл при­вычным словом — работа) с особым воодушевлением. Слепов со своим штурманом получил задание разведать железнодорожные и шоссейные подходы врага к чрезвычайно укрепленной станции Мга. Появиться над ней означало обречь себя на гибель. Был даже приказ, запрещающий это делать. А большой железнодо­рожный состав, который Мишин и Слепов обнаружили, уже под­ходил к станции. Летчики решили бомбить его. Они сделали бое­вой разворот, но были пойманы лучами мощных прожекторов и встречены огнем вражеских зениток.

Повреждено крыло самолета. Осколок снаряда впился в го­лову Слепова. Кровь заливала глаза. Но бомбы были сброше­ны - И лишь после этого Слепов приказал штурману воспользо­ваться двойным управлением. Но посадку делал сам...

о Когда вернулся из госпиталя, ждала награда — орден Крас­ной Звезды. К нему потом прибавятся орден Красного Знамени, Отечественной войны II степени, несколько медалей. Войну за­канчивал коммунистом.

Осенью сорок пятого лейтенант Слепов вернулся в Ярославль.

тотчас же на завод, в свой цех. Знатного фронтовика назна­чили бригадиром.

131

С тех пор прошло более двадцати пяти лет. Менялся завод — он становился мощнее, оснащеннее: новые, более сложные произ­водственные задачи оказались ему по силам. Уходили из цеха одни люди, на их места вставали другие, дети пришли на смену родителям, и только присутствие в цехе бригадира, а затем мас­тера, начальника смены Михаила Константиновича Слепова ос­тавалось неизменным. Как и то, что возглавляемые им коллек­тивы работают всегда ровно, надежно, производительно.

Чем измерить, как убедительнее раскрыть работу руководи­теля производства? В процентах? В показателях всего цеха? Не совсем верно. Во-первых, это труд многих десятков людей, во-вторых, и руководит сменой Слепов не в одиночку. Очевид­но, правильнее всего будет судить по тому, как слова и дела этого человека влияют на жизнь всего коллектива, как отража­ются они в судьбах других людей. Вот что рассказывают о Слепове его товарищи по заводу.