Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 11 )

Осенью состоялся очередной съезд КПСС. не был вновь избран в состав ЦК. В этом, возможно, сыграл определенную роль . Константина Васильевича не переизбрали на новый срок и вице-президентом.

Участие в дипломатических переговорах

на правительственном уровне

В конце 50-х и в 60-е гг. между СССР и рядом стран Запада были заключены соглашения о сотрудничестве в области науки, техники и культуры. Ведущая роль в этом важном деле принадлежала Государственному комитету по культурным связям с зарубежными странами при Совете Министров СССР. В качестве начальника Иностранного отдела я принимал участие в заседаниях Комитета, неоднократно информировал о состоянии международных научных связей Академии. Вероятно, по этой причине академик рекомендовал меня в состав делегации Комитета, выезжавшей в Италию для переговоров о заключении первого соглашения в области культуры. Делегацию возглавлял председатель Жуков. В ее состав входили посол СССР в Козырев, заместитель министра культуры СССР , заведующая отделом Проскурникова и другие лица.

Вылет делегации состоялся 7 апреля 1961 г. Прямого рейса из Москвы в Рим тогда не было, и мы должны были сделать остановку в Париже и только на следующий день вылететь в Рим. Делегация летела на французском самолете «Caravella», считавшемся одним из лучших в Европе. На пути в Париж предусматривалась посадка в Варшаве. Салон первого класса был весьма комфортабельным, мы все удобно разместились и стали ожидать взлета. Он оказался для нас не совсем обычным: после стремительного разбега самолет очень круто взмыл вверх и почти сразу лег на курс. Перед подлетом к Варшаве стюардесса по радиосвязи объявила, что после вылета из Варшавы будет подан ужин. Прошло минут десять, и снова раздался голос стюардессы, сообщившей, что командир самолета принял решение не садиться в Варшаве и через несколько минут будем ужинать. Это сообщение вызвало оживление. Минуты бежали, но ничего не менялось. Неожиданно снова услышали голос стюардессы, информировавшей, что командир самолета принял решение садиться в Варшаве. «Caravella» круто пошла на посадку, начались резкие толчки — были включены мощные тормозные устройства. Это было необычно, и мы почувствовали себя как-то неуютно. Никто ранее на таком самолете не летал и не знал его особенностей. Непонятны были и решения командира воздушного корабля: то не садимся в Варшаве, то садимся. Невольно возникли беспокойные мысли. Самолет приземлился благополучно под проливным дождем. Всем пассажирам раздали большие зонты, и метров пятьдесят мы шли по лужам до аэровокзала.

В Варшаве взяли двух пассажиров и продолжали полет. Ужин оказался обильным, в горячительных напитках не было отказа, все повеселели. Десерт закончили почти перед самой посадкой в аэропорту «Орли» в Париже.

Когда мы вылетали из Москвы, было прохладно, весна запаздывала, на аэродроме «Шереметьево» местами лежал снег. В Париже было тепло, цвели тюльпаны, нарциссы, распускалась сирень. Мы были транзитными пассажирами, и компания Air France разместила нас в хорошем отеле на Елисейских полях. После ужина долго гуляли по вечернему Парижу.

В Риме весна была в разгаре, полностью распустились и ярко зеленели листья на деревьях, радовала глаз масса цветов, температура воздуха достигала 30о. Римляне были одеты по-летнему легко. Наша делегация в официальных костюмах в этот общий фон явно не вписывалась.

Переговоры начались 9 апреля во второй половине дня в Министерстве иностранных дел. Первое пленарное заседание проходило в красивом зале за большим полукруглым столом. Итальянскую делегацию возглавлял министр иностранных дел. Переговоры начались с приветствий глав делегаций, а затем между ними начался неспешный разговор об общих задачах сотрудничества и основных контурах будущего соглашения. Остальные члены делегации сидели несколько расслабившись, слушали министров, пили воду и соки. Общая обстановка была вполне благоприятной.

Заседание подходило к концу, когда неожиданно глава итальянской делегации задал вопрос: «Как вы отнесетесь к организации сотрудничества между нашими странами в области твердого топлива?» В то время на Западе считали, что для запуска мощных советских ракет используется какое-то таинственное твердое топливо (на самом деле они летали на керосине). Вопрос был каверзный, его подтекст ясен. Я сидел рядом с слева. Он выразительно взглянул на меня и сказал: «Господин министр, на этот вопрос ответит представитель Академии наук СССР в нашей делегации профессор ». Времени на раздумье не было, и я (не скрою, что про себя крепко выругался) ответил: «Господин министр, вы задали интересный вопрос. По моему мнению, такое сотрудничество вполне возможно (в этот момент толкнул под столом мою ногу), но только прошу уточнить, какой вид твердого топлива вы имеете в виду: каменный уголь, торф, горючие сланцы или дрова? В использовании указанных видов твердого топлива в нашей стране накоплен большой опыт, и мы готовы им поделиться». Члены советской делегации с трудом скрывали улыбки. Министр иностранных дел Италии, выслушав перевод, обратился сначала к одному советнику, затем к другому и ответил: «Благодарю вас, профессор Виноградов, за сделанное предложение. Целесообразно перенести обсуждение этого вопроса в подкомиссию». Делегации обсудили регламент и организацию дальнейшей работы, и на этом пленарное заседание закончилось. Все члены советской делегации и несколько наших дипломатов, присутствовавших на заседании, подходили ко мне, улыбались, благодарили за находчивость. Мне было особенно приятно пожать руку моему однокурснику Евгению Радцигу.

Дальнейшая работа проходила в подкомиссиях, и постепенно соглашение наполнялось конкретными предложениями. Вопрос о твердом топливе больше не поднимался. После окончания работы в вечерние часы мы знакомились с достопримечательностями Рима: побывали в Колизее, поднимались к памятнику Гарибальди. Здесь с горы был виден весь Рим. Делегация разместилась в отеле «Люкс», расположенном вблизи советского посольства. Это было удобно.

В один из вечеров я решил зайти в посольство в надежде застать там Е. Радцига, но он уже уехал. Дежурный порекомендовал спуститься вниз в спортивный зал. Здесь играли в пинг-понг, стояли игровые автоматы, был бильярд. Он меня и заинтересовал. Козырев и незнакомый мне сотрудник посольства. Я стал наблюдать за игрой, и в этот момент партнера посла срочно вызвали наверх к телефону. Семен Петрович предложил мне продолжить партию. Я согласился, хотя казалось, что исход партии уже предрешен — счет был 6:2 в его пользу. К моему удивлению, посол сделал ряд неудачных ударов, и вскоре я уравнял счет, а затем и выиграть партию. Посол бросил кий на стол и, ничего не сказав, ушел. Вернулся сотрудник посольства, которого я заменил в игре с послом, и поинтересовался ее результатами. Затем предложил сыграть одну партию с ним. Считая его слабым игроком, я щедро разбил пирамиду в расчете на то, что один или два шара обязательно упадут в лузы. Иногда это у меня получалось, но в данном случае не повезло: шары разлетелись очень удачно для моего партнера. Прошло минут пять, и партия закончилась в его пользу со счетом 8:1. Стало очевидно, что в игре с Семеном Петровичем он сознательно поддавался. Вероятно, так поступали и другие сотрудники посольства. Поэтому свой проигрыш воспринял с некоторым раздражением. Подобное со мной уже случалось. Несколько ранее по приглашению моего друга Владимира Лафицкого, женатого на дочке министра внутренних дел , я приехал на министерскую дачу в поселке Жуковка. Стали играть на бильярде. Пришел министр, поздоровался и предложил мне сыграть с ним партию в «американку». Не помню с каким счетом, но я его обыграл. Министр точно так же бросил кий на бильярд и сказал сердито Володе: «Кого ты привозишь ко мне на дачу?»

Каждое утро перед выездом в Министерство иностранных дел Италии делегация собиралась в кабинете посла. Подводили итоги прошедшего дня, обсуждали задачи дальнейших переговоров. Так было и на следующей день после описанной игры на бильярде. Когда обсуждение закончилось, неожиданно сказал: «Должен обратить внимание на неправильное поведение вчера вечером члена делегации ». После этих слов он сделал паузу. Все удивленно смотрели и на меня, и на посла. Затем он продолжил: «Виноградов обыграл меня на бильярде». Все засмеялись, а я подумал, что иногда целесообразно в тактических целях «сильным мира сего» проигрывать.

Наступило 12 апреля. Переговоры начались как обычно и вступили в завершающую стадию. Неожиданно к нам в комнату быстро вошел один из членов итальянской делегации и очень взволнованно начал что-то говорить своим коллегам. Перевод нас ошеломил, наполнил сердца восторгом: в Советском Союзе запущен космический корабль «Восток» с космонавтом Юрием Гагариным на борту. Нас поздравляли, стали расспрашивать о Гагарине, но мы ничего не знали. Во время перерыва поехали в советское посольство, но и там никакой дополнительной информации не получили. Позднее все подробности услышали по радио. Гагарина был праздником советской науки и техники, который вместе с нами разделяли многие народы мира. Свершилось то, что ранее считалось просто фантастикой.

Итальянцы восприняли полет Юрия Гагарина почти как собственное достижение. Они искренне радовались, и на следующий день все газеты вышли с портретами Гагарина, с рисунками космического корабля. Гагарина появилась на обложках многочисленных журналов, были выпущены огромные красочные плакаты, которыми обклеивались заборы и стены многих домов. Мы радовались вдвойне: и успешному полету Ю. Гагарина, и той реакции на это величайшее событие, которую наблюдали в Риме.

Соглашение о научно-техническом и культурном сотрудничестве между СССР и Италией было подписано в Министерстве иностранных дел в торжественной обстановке. Гагарина явно вызвал дополнительный интерес к сотрудничеству с нашей страной. Его историческое значение невозможно было переоценить.

По случаю подписания соглашения министр иностранных дел пригласил членов советской делегации и ряд советских дипломатов на завтрак. Я обратил внимание на очень красивую сервировку стола. Особенно мне понравилась проложенная посередине длинная дорожка из зеленых кленовых листьев, по которым протянулась цепочка из красных гвоздик.

На больших официальных приемах за столом каждый гость оказывается в замкнутом пространстве: он может фактически общаться только с соседями справа и слева, а также с кем-то из гостей, сидящих напротив. Мне в какой-то мере повезло — напротив сидела член нашей делегации Ксения Сергеевна Проскурникова, а вот слева и справа сидели незнакомые мне итальянцы. Обменялся с ними визитными карточками и выяснил, что они сотрудники итальянского МИД’а. Сосед слева говорил по-английски. После двух официальных тостов гости получили возможность свободно беседовать. Прием продолжался, мы обменивались репликами, но неожиданно, когда подали бифштексы, мой сосед слева допустил некоторую бестактность, сказав, что, судя по мне, русские, как и американцы, держат вилку в правой руке. Меня это задело, ответил, что по мне судить об умении русских пользоваться вилкой нельзя, я инвалид Великой Отечественной войны и плохо владею левой рукой. Мой сосед смутился, покраснел и стал извиняться. Ксения Сергеевна, наблюдавшая этот эпизод, заулыбалась и одобрительно кивнула мне головой.

Козырев пригласил членов делегации на ужин в посольстве, прошедший очень весело. Мы хорошо расслабились перед предстоящим утром вылетом в Париж, а затем в Москву. В Париже прожили два дня в отеле на бульваре Осман. Много гуляли, посетили ряд музеев. Я обратил внимание, что в Париже в киосках нет журналов с портретом Юрия Гагарина. Зато во многих журналах и газетах были портреты сестры королевы Великобритании и рассказы о ее новых любовных похождениях на Лазурном побережье Франции. Меня это удивило. По-видимому, объяснение следует искать в национальных особенностях итальянцев и французов. Одни — итальянцы — открытые, экспансивные, доброжелательные; другие — французы — замкнутые, прежде всего интересующиеся внутренними проблемами, не склонные аплодировать чужим успехам.

В Москве жена рассказала мне, что полет Ю. Гагарина произвел на наших детей большое впечатление. Каждый из мальчиков реагировал на него по-разному, в соответствии со своим возрастом. Андрюша и его друг Саша Сабельников в тот же день подали заявления с просьбой о приеме их в члены ВЛКСМ. Учитывая исключительность ситуации, их тут же приняли. Младшему сыну, Алеше, было 8 лет. Узнав новость, он сказал бабушке: «А первый-то уже полетел!» Произнесено это было с явным огорчением. По-видимому, «первым» он рассчитывал быть сам.

В Президиуме АН СССР я узнал, что третьего апреля состоялось постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по улучшению координации научно-исследовательских работ в стране и деятельности Академии наук СССР». Постановление предусматривало создание Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ, в нем ставился вопрос о перестройке деятельности Академии наук СССР в сторону большей связи с задачами развития народного хозяйства. К постановлению был приложен перечень научных учреждений Академии, которые передавались в ведение промышленных министерств. В их числе было большинство институтов Отделения технических наук, Акустический институт, Институт телемеханики и вычислительной техники и ряд других учреждений. В конце мая было намечено провести в Кремле Всесоюзное совещание научных работников.

Перемены в руководстве

Академии наук СССР

Наступил май. После праздника (который я еще со школьных лет очень любил) руководство и аппарат Президиума АН СССР продолжили работу по подготовке к предстоящему Всесоюзному совещанию научных работников в Кремле. Этому совещанию ЦК КПСС и правительство придавали большое значение. На нем с докладом должен был выступить президент Академии наук академик . Утром 4 мая Александр Николаевич пригласил к себе — начальника Научно-организационного отдела — для обсуждения материалов по конкретным вопросам, которые поручил ему подобрать в связи с подготовкой упомянутого доклада. Неожиданно позвонил первый заместитель председателя Совета Министров СССР и попросил приехать к нему. Валентин Александрович рассказал мне, что президент был несколько удивлен и сказал: «Вы никуда не уходите, я скоро вернусь, и мы продолжим работу». Однако дальнейшие события развернулись иначе.

, приехав из Совета Министров СССР, прошел прямо к академику и, по словам , долго с ним беседовал. Затем он вызвал и сообщил, что уходит с поста президента. Работу над докладом ему предстоит продолжить с академиком , который вскоре будет избран президентом Академии.

В тот же день в 15 часов состоялось заседание Президиума АН СССР, на которое были приглашены ведущие ученые и четыре сотрудника аппарата: , , и автор этих строк. Это заседание у большинства вызвало недоумение, повестка дня была неизвестна, только отдельные лица знали о грядущих событиях. На заседании присутствовали и председатель Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ . внешне был спокоен, держался с большим достоинством. Открыв заседание, он зачитал свое заявление. Привожу его полный текст:

«В феврале текущего года истек 10-летний срок моей работы в качестве президента АН СССР и, таким образом, истек срок моих полномочий за два пятилетних периода. Необходимо осуществить выборы президента АН СССР на новый срок. Я предлагаю произвести выборы на ближайшем Общем собрании Академии 19 мая с. г.

Я рекомендую для избрания на пост президента Академии вице-президента АН СССР академика , одного из крупнейших наших ученых, работающего в актуальной области науки, прекрасного организатора»[30].

В конференц-зале наступила тишина. Все присутствующие переживали, осмысливали заявление президента. Сухое, формальное содержание заявления подчеркивало его вынужденный характер. Об этом же говорило присутствие и .

В своих воспоминаниях, опубликованных много лет спустя после описываемых событий, пишет, что из разговора с 4 мая 1961 г. узнал, что есть решение о его освобождении, а испытывает неловкость, не знает, как лучше мотивировать причину прекращения его полномочий. Тогда он сам предложил формулировку, в которой мотивом являлось истечение суммарно двух сроков
пребывания на посту президента[31]. Однако дело обстояло не совсем так. После первого избрания президентом Александр Николаевич проработал в этой должности пять с половиной лет, и только после этого его избрали на новый пятилетний срок, который истекал в сентябре 1961 г. Складывать годы пребывания на посту президента с юридической точки зрения было неправомерно. Участники заседания Президиума АН СССР это понимали.

Обсуждение заявления открыл академик [32]. Он отметил, что «у нас долгое время и с большим успехом был президентом , был президент — химик. Мне кажется, что если надо сейчас выбирать нового президента, то правильно выбрать представителя физико-математических наук. Я хорошо знаю , знаю его как действительно одного из самых способных людей… Он очень много сделал и является одним из самых молодых академиков. Поэтому лучшей кандидатуры для замены Александра Николаевича, раз он уходит, найти трудно. Я всецело поддерживаю предложение »[33].

Топчиев задает вопрос: «Кто желает еще выступить?» Участники заседания молчали. Пауза затягивалась. Тогда снова выступил : «Товарищи, я понимаю, что вы не успели собраться с мыслями. Но я хотел бы со всей силой подчеркнуть: по моему глубокому убеждению, будет очень хорошим президентом, гораздо лучше, чем предыдущий. Но своим молчанием вы ставите не в очень ловкое положение. Поэтому прошу вас высказываться и присоединить свой голос к моему, совершенно искреннему голосу. Я абсолютно убежден, что все присутствующие разделяют мое мнение»[34]. Это дополнительное выступление Александра Николаевича разрядило напряженную обстановку.

Слово взял академик-секретарь Отделения физико-математических наук академик . Его выступление хорошо отразило настроение участников заседания. Лев Андреевич, обращаясь к Александру Николаевичу, сказал: «…Наше молчание связано с уважением к вам. Для меня, например, это новость, что президент сейчас уходит. И если бы мы сейчас сразу же стали выражать свое глубокое желание избрать , то это носило бы некрасивый характер… Я считаю, что Александр Николаевич был прекрасным президентом. И я надеюсь, что Мстислав Всеволодович, которого мы с радостью будем видеть президентом, будет не хуже, будет на том же уровне… Мы все целиком и по-настоящему искренне будем поддерживать кандидатуру Мстислава Всеволодовича»[35].

Далее выступили академики , , и . Все они восприняли тон, заданный , и начинали свои выступления со слов благодарности в адрес , отмечали его заслуги в развитии советской науки на посту президента Академии наук. После этого произносились слова в поддержку кандидатуры , отмечались его достижения в области науки и техники. Это была демонстрация академической солидарности, независимости поведения всех выступавших.

Обсуждение завершил . Он заявил: «Центральный Комитет партии поддерживает кандидатуру . Должен сказать, что не так просто было получить его согласие баллотироваться на эту должность — он не хотел, категорически отказывался.

Товарищи говорят: нам неудобно обижать Александра Николаевича. Никто никого не обижает. Законы существуют, годы идут, свое отсчитывают. Александр Николаевич был президентом два срока, два созыва. Требуются новые люди, для того чтобы двигать науку в нашей стране»[36].

Ни одного доброго слова в адрес Александра Николаевича в выступлении не прозвучало, хотя он высоко ценил Несмеянова. На данном заседании Президиума АН СССР он выполнял поручение , который не любил Несмеянова. Главную роль здесь играла колоссальная, несопоставимая разница в интеллекте, интеллигентности и культуре Александра Николаевича и Никиты Сергеевича. Последний, по-видимому, это ощущал, что делало невозможным нормальные отношения между ними. К тому же не мог ему простить негативное отношение к Лысенко и его последователям, самостоятельность в мышлении и поступках. Будучи человеком, слабо разбирающимся в задачах науки, стремился реорганизовать Академию, разделив ее на несколько академий, или даже закрыть. В конце апреля 1961 г. принял Александра Николаевича.

Во время этой встречи, в очередной раз выражая свое недовольство Академией, заявил, что намерен ее распустить. На это ответил достойно: «Ну, что же, Петр Великий открыл Академию, а вы ее закроете»[37].

Принципиальность, стойкость , его высокий авторитет в науке, большие достижения Академии, их признание мировым научным сообществом не позволили осуществить его волюнтаристские (можно сказать авантюристические) намерения в отношении Академии наук.

Возвращаясь к заседанию Президиума АН СССР 4 мая 1961 г., хочу отметить, что оно не ограничилось только рассмотрением заявления . По его инициативе состоялось обсуждение вопроса «О работе Академии наук СССР в новых условиях», которое явилось важным этапом на пути подготовки к предстоящему Кремлевскому совещанию научных работников. Это свидетельствует, насколько Александр Николаевич ставил интересы науки выше своих личных дел.

Президиум АН СССР принял постановление, состоящее из нескольких пунктов. Прежде всего он выразил благодарность за многолетнюю плодотворную работу по руководству Академией; удовлетворил его просьбу об освобождении от поста президента Академии; рекомендовал на пост президента Академии наук СССР академика ; поручил отделениям на своих собраниях рассмотреть вопрос о выборах президента Академии; принял решение о проведении Общего собрания Академии наук СССР 19 мая 1961 г.

Общее собрание Академии наук СССР открылось в конференц-зале Президиума АН СССР. Несмеянов зачитал свое заявление и сделал к нему небольшое дополнение, в котором, в частности, подчеркнул: «Что касается , то, по моему глубокому и давнему убеждению, он является лучшей возможной кандидатурой на пост президента…»[38].

На Общем собрании с поддержкой кандидатуры на пост президента выступили академики-секретари отделений Академии и другие академики — всего 15 человек. Все они поддержали кандидатуру , говорили о его выдающихся научных заслугах и одновременно, за исключением академика , отмечали вклад в развитие науки, благодарили его за успешное руководство Академией наук на протяжении более 10 лет[39].

После тайного голосования, в результате которого почти единогласно был избран президентом Академии наук СССР, он выступил с речью. Приведу краткую выдержку: «Я приношу глубокую благодарность за высокую честь и доверие, оказанное мне избранием на пост президента. Громадна ответственность Академии за развитие передовой науки, направление ее на служение целям стремительного прогресса народного хозяйства и культуры нашей великой Родины.

За истекшие годы происходил бурный рост научных исследований в Академии наук СССР, и во многих направлениях наша наука заняла самые передовые позиции в мире. В объединении усилий, направленных на эти цели, большая заслуга »[40].

Общее собрание Академии наук СССР в своем постановлении отметило многолетнюю плодотворную деятельность академика на посту президента Академии и выразило ему благодарность за проведенную работу. Александр Николаевич остался членом Президиума АН СССР, а позднее был избран академиком-секретарем Отделения химических наук.

Мои деловые контакты с Несмеяновым продолжались еще почти десять лет. Он оставался главным редактором академической серии: «Материалы к биобиблиографии ученых СССР». В этой серии публиковались биобиблиографии наиболее выдающихся ученых Академии. Я был утвержден ее ответственным (рабочим) редактором. В каждой биобиблиографии помещался «Краткий очерк научной, педагогической и общественной деятельности» ученого. Объем очерка, как правило, не должен был превышать одного печатного листа. И вот тут довольно часто возникали трудности. Некоторые члены Академии требовали увеличить объем очерка в два, а то и в три раза. В самом очерке нередко преувеличивались заслуги ученого, что явно бросалось в глаза. О всех возникавших трудностях я докладывал Александру Николаевичу и всегда получал от него поддержку. Его авторитетное заключение по спорному вопросу имело решающее значение. Однажды авторы одного очерка даже написали, что их патрону следует поставить памятник при жизни, что Александра Николаевича весьма развеселило. Убрать эти строчки удалось только после его вмешательства.

Всесоюзное совещание научных работников открылось в Большом Кремлевском дворце 12 июня. Участниками совещания были ведущие деятели советской науки и техники. Вступительное слово произнес новый председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по координации научно-исследовательских работ . Доклад о перестройке работы научных учреждений сделал президент Академии наук СССР академик .

Совещание продолжалось три дня. На нем выступили 34 человека. В их числе 20 академиков и членов-корреспондентов АН СССР: , , и другие. Среди выступавших были президенты шести академий наук союзных республик: Белоруссии, Украины, Казахстана, Армении, Узбекистана и Литвы[41]. Таким образом, тон на совещании задавали представители академической науки. Поставленные в выступлениях научные проблемы, ближайшие задачи, которые предстояло решать, имели большое значение.

Заключительную речь произнес . Она была посвящена тесной связи науки с жизнью. Совещание приняло обращение ко всем работникам науки Советского Союза. В нем, в частности, отмечалось:

«Важнейшая задача ученых — сосредоточить усилия на разработке перспективных проблем в науке, способствующих подъему экономики и культуры страны, развивать теоретические исследования, освещающие путь практике… Ведущая роль в этом принадлежит Академии наук СССР»[42].

Приступив к исполнению президентских обязанностей, начал знакомиться с ведущими сотрудниками аппарата Президиума АН СССР. В лицо меня он знал — в его присутствии я не раз выступал на заседаниях Президиума Академии, но обсуждать какие-либо вопросы с ним не приходилось. Представил меня академик . Мстислав Всеволодович задал несколько вопросов и полушутя-полусерьезно сказал, что плохо знает положение в общественных науках и будет обращаться ко мне по неясным для него вопросам. Так он и стал поступать. «Спрос на меня» был довольно частый и, уезжая по различным делам из Президиума АН СССР, мне каждый раз приходилось сообщать его помощнику номер телефона, по которому со мной можно связаться. Несколько раз в академической столовой ко мне быстрыми шагами подходила ее заведующая и говорила, что к телефону просит президент. С одной стороны, это было приятно, а с другой — беспокойно. Я находился под постоянным контролем. поручал подготовить справки, фрагменты для его выступлений, приглашал на встречи с зарубежными делегациями и на приемы.

Больше всего вопросов задавал о положении в экономической науке. Почему-то он не обращался к вице-президенту . Мне тогда казалось, что он не хотел демонстрировать ему свою неосведомленность в элементарных вопросах политической экономии. В этом не было ничего удивительного: когда он учился в вузе, политэкономию преподавали плохо, а в дальнейшем заниматься экономической теорией ему не было нужды. Однако должность президента ко многому обязывала. Довольно скоро стал хорошо разбираться в экономической терминологии и вообще в общественных науках. Человек он был исключительно талантливый и все схватывал, запоминал на лету.

Новые уроки научной дипломатии

В декабре 1961 г. академик предложил мне войти в состав небольшой делегации, направляемой в Румынию для подписания плана научного сотрудничества между АН СССР и Академией РНР. В Румынии я еще не был, и поездка открывала возможность собрать материалы по национализации промышленности и рабочему контролю в этой стране, необходимые для докторской диссертации. Мне действительно удалось встретиться с непосредственными участниками этих революционных преобразований, что было особенно важно. Приближалась дата отъезда, когда глава делегации академик серьезно заболел. по согласованию с Мстиславом Всеволодовичем поручил мне возглавить делегацию и подписать упомянутый план.

В Бухаресте нас встретили очень хорошо, разместили в большой гостинице в центре города. До начала переговоров меня принял советский посол в Румынии (бывший секретарь Сталинградского обкома КПСС), рассказал о положении в стране и попросил моего согласия на участие в переговорах советника посольства по науке и культуре. Делегацию Академии РНР возглавлял заместитель главного ученого секретаря. Переговоры проходили спокойно, никаких трудностей не возникало. Подошло воскресенье, в переговорах был сделан перерыв, и нам предложили экскурсионную поездку в Констанцу на Черном море. При этом предупредили, что выезжать следует рано утром и позавтракать мы сможем только где-то в пути.

Выехали в 7 часов утра на автомашине «Волга» в сопровождении переводчицы. Предполагалось, что в полдень прибудем в Констанцу, а к 10 часам вечера вернемся в Бухарест. Однако все произошло совсем не так, как планировалось. Именно поэтому решил об этой поездке написать. Дорога на Констанцу была узкой, и ехали очень медленно: мешали многочисленные повозки, запряженные волами, которые направлялись на рынки в Бухарест. Прошло два часа, проехали несколько деревень, но в каждой из них кафе были закрыты. Настроение начинало портиться, к тому же становилось ясно, что в Констанцу прибудем с большой задержкой. День был пасмурный, дорога неинтересная. Всматриваясь в горизонт, я обратил внимание, что небо впереди стало совершенно черным, видимость сократилась, а по асфальту ветер гонит снег — признак снегопада и даже снежного урагана. Меня это обеспокоило, и я принял решение возвращаться в Бухарест.

На следующий день утром Бухарест предстал перед нами в необычном виде — он буквально был завален снегом, движение транспорта прекратилось. На главной улице работала одна снегоуборочная машина. В помощь ей были мобилизованы мужчины, женщины и дети-подростки, вышедшие расчищать тротуары и мостовые от снега. Инвентарь был необычный: наряду с садовыми лопатами в ход пошли листы фанеры, тазы, ведра. Слой выпавшего снега превышал 50 сантиметров.

В Академии все члены румынской делегации и другие лица встретили нас радостными улыбками, поздравляли меня с правильно принятым решением не продолжать поездку в Констанцу. К вечеру стало известно, что пропала делегация украинских ученых во главе с академиком-секретарем химического отделения Академии. Члены делегации на двух машинах выехали в Констанцу в 6 часов утра. В Бухарест они не вернулись, а до Констанци не доехали. Поиск делегации продолжался три дня. К нему подключились сотрудники румынской госбезопасности. Оказалось, что, спасаясь от снегопада, автомашины с членами делегации свернули с дороги и успели доехать до деревни, расположенной примерно в двух километрах от шоссе. Телефонная связь отсутствовала, и сообщить о месте своего нахождения они не могли.

На подписание плана сотрудничества между двумя академиями на 1962 г. приехала группа сотрудников советского посольства во главе с послом. До начала процедуры подписания послу и мне предложили расписаться в «Золотой книге» почетных гостей. После подписания плана первым выступил глава делегации румынской Академии. Говорил он, вернее, читал по бумажке. Наш посол во время его выступления тихо спросил у стоявшего рядом со мной советника посольства, прочитал ли он текст моего выступления? Советник спросил, есть ли у меня текст. Ответил, что текста нет и необходимости в нем не испытываю. Тот виноватым шепотом сообщил это послу. Его реакцию не видел — слово было предоставлено мне. Выступать, когда после каждого абзаца идет перевод, очень просто. После моего выступления начались поздравления, принесли шампанское. Посол подошел ко мне и сказал: «Молодец, выступил без бумажки — утер нос румыну!» Все участники процедуры подписания были приглашены в Дом ученых, где президент Академии устроил большой прием. На следующий день делегация выехала в Москву.

Это был мой первый опыт самостоятельного ведения переговоров. В дальнейшем пришлось подписывать или парафировать много подобных документов. В Президиуме АН СССР доложил академикам и результаты переговоров и подписанный мною план сотрудничества. Работа делегации была одобрена.

Вскоре после возвращения в Москву я получил пригласительный билет для участия в очередной сессии Верховного Совета СССР. В зале Большого Кремлевского дворца гостей размещали на балконе и в ложах второго яруса. Случайно свободное место оказалось рядом с — моим товарищем по Институту международных отношений. Недавно он был назначен первым заместителем председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по культурным связям с зарубежными странами. Поздравил Сергея, он поблагодарил меня и неожиданно сказал, что скоро вместе полетим в США заключать соглашение о культурном обмене. С согласия президента академика он включил меня в состав делегации.

В Президиуме АН СССР академик подтвердил слова Сергея Калистратовича и добавил, что в США мне предстоит дополнительно провести переговоры с Национальной Академией наук США и Американским советом познавательных обществ о выработке текстов Соглашений о научном обмене между АН СССР и этими научными организациями на новый срок.

Началась кропотливая подготовка к предстоящим в США переговорам. оказался очень требовательным руководителем. По каждому пункту проекта соглашения, которое делегация собиралась представить на рассмотрение американской стороны, было выработано до пяти запасных позиций. Соглашению придавалось большое политическое значение — оно было одним из первых официальных документов, подписываемых между СССР и США.

Переговоры проходили с 31 января по 8 марта 1962 г. в здании Государственного департамента США. Шли они трудно. Американская делегация их явно затягивала, откладывала заседания, вносила неприемлемые предложения, которые было бессмысленно обсуждать.

Примерно через три недели на очередном заседании сделал заявление, что с американской стороны отсутствует конструктивный подход и в этих условиях вряд ли возможно подготовить приемлемый текст соглашения. Было решено продемонстрировать наше намерение прервать переговоры. В этих целях были зарезервированы места на самолет компании SAS (все члены делегации имели билеты первого класса, и это позволяло за сутки изменить намерение улететь из США), и все пошли по магазинам покупать подарки. Американцы хорошо знали, что члены советских делегаций обычно делают покупки за два-три дня до возвращения в Москву. Наши действия произвели ожидаемый эффект. Руководство Государственного департамента такого поворота событий не просчитывало, и обстановка сразу изменилась. Постепенно стали вырисовываться контуры будущего соглашения.