Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 5 )

В октябре я был зачислен в аспирантуру Института экономики, а в начале ноября получил комнату в аспирантском общежитии, занимавшем один этаж в принадлежавшей Академии гостинице «Якорь» на ул. Горького. Комната была крохотная, и места для детской кровати сына не было. В конце года мы переехали в нормальную комнату. Это открывало возможность взять сына из Казани, где он находился у моих родителей. Жена очень скучала по Андрюше, но привозить его в Москву было еще рано — она заканчивала кандидатскую диссертацию, а впереди было лето и отпуск.

К концу 1948 г. я достаточно хорошо освоился с работой в аппарате Президиума АН СССР. продолжал меня учить и поддерживать. Возникшие было трудности с допуском меня к секретной и сов. секретной работе были им преодолены, что имело принципиальное значение — без такого допуска работать в Управлении кадров было невозможно. Тем самым был преодолен «комплекс известной неполноценности», который возник у меня в результате несостоявшегося распределения на работу после окончания института. Я твердо решил связать всю свою дальнейшую жизнь с Академией наук.

В январе 1949 г. в Ленинграде состоялась сессия Академии наук СССР, посвященная истории отечественной науки. Борисов предложил мне поехать вместе с ним в Ленинград для участия в этой сессии и одновременно познакомиться с ленинградскими академическими гуманитарными институтами.

Поводом для проведения этой сессии в Ленинграде послужил знаменательный исторический факт: исполнилось ровно 200 лет, как в конце 1748 г., по мысли, планам и настоянию Ломоносова, Академия наук построила на Васильевском острове первое в нашей стране самостоятельное исследовательское учреждение — химическую лабораторию. Отмечая двухвековую годовщину этого события в истории российской науки, сессия в основном посвятила свою работу широкому рассмотрению проблем истории развития отечественной науки. Все это представляло для меня большой познавательный интерес.

Во вступительном слове академик отметил: «Место, занимаемое историей знания, для многих по сей день остается неясным, проблематичным, значение истории науки недооценивается. Среди историков, с одной стороны, и специалистов по отдельным научным дисциплинам — с другой, нет единой точки зрения на историю науки, и дело Общего собрания Академии — договориться по этому вопросу… Давно приспела пора отдать должное достижению нашей науки, наших отечественных ученых, правильно и по достоинству оценить многие их великие открытия и с научными аргументами в руках доказать и показать всему передовому и честному человечеству роль науки нашей страны в создании мировой науки»[9].

напомнил, что многие открытия отечественных ученых замалчиваются на Западе. В качестве примера он привел отрицание приоритета профессора в применении в 1885–1899 гг. электромагнитных колебаний для осуществления беспроволочной связи на расстоянии (изобретение радио), забвение прав академиков и на открытие явления комбинационного рассеяния света. В конце вступительного слова подчеркнул, что «обязанность всей советской науки, и Академии наук в особенности, — восстановить историческую правду, показать истинное, высокое место отечественной науки в мировой культуре, восстановить и аргументировать многие ее несправедливо забытые приоритеты»[10].

Все основные положения, изложенные во вступительном слове Вавилова, а затем и в докладе, посвященном созданию и развитию Академии наук, были поддержаны в многочисленных выступлениях ученых (академики , , и др.), которые были выдержаны в академическом духе.

Постановление Общего собрания содержало обширный план публикаций собраний сочинений выдающихся отечественных и иностранных ученых, а также издания новых материалов, относящихся к истории науки и техники. Предстояла большая творческая работа.

Пребывание в Ленинграде позволило мне посетить Эрмитаж, Русский музей, Петропавловскую крепость и познакомиться со многими историческими местами. К сожалению, дворцы, разрушенные немцами, не были еще восстановлены, и в них я побывал значительно позднее. Вместе с я выезжал только в Зимний дворец. В июне предстояла Пушкинская юбилейная сессия, и президент попросил Павла Арефьевича посмотреть, как идут восстановительные работы Царскосельского лицея и части Зимнего дворца, и доложить ему. Побывал я также в Институте русской литературы (Пушкинский Дом), Кунсткамере и Библиотеке Академии наук.

События, последовавшие за Общим собранием Академии наук, не имели ничего общего с содержанием его работы и принятым постановлением. По указанию «сверху» в Москве и других научных центрах страны, в многочисленных высших учебных заведениях в марте 1949 г. развернулась кампания борьбы с буржуазным космополитизмом. На Ученых советах и партийных собраниях научных учреждений и вузов многие заслуженные ученые обвинялись в преклонении перед Западом, в фальсификации отечественной истории, им приклеивались ярлыки «безродных космополитов». Ряд ученых был освобожден от заведования отделами или кафедрами, некоторые уволены. Все это нанесло серьезный ущерб развитию советской науки, было встречено с осуждением в странах Запада, что мешало развитию научных контактов между советскими и зарубежными учеными. Был нанесен дополнительный удар и по авторитету Советского Союза в целом.

Особенно остро эти вопросы обсуждались в Институте истории, в Тихоокеанском институте и Институте истории искусств. В сложившейся обстановке одни ученые были подвергнуты острой критике и прямым обвинениям, другие сами признавали себя виноватыми в порядке самокритики. В Институте истории словесному избиению подверглись академик , профессора , , и многие другие. Все это производило тяжкое впечатление. В Тихоокеанском институте и Московском отделении Института востоковедения были «проработаны» академики , , профессор . Не избежал критики даже такой выдающийся ученый, как академик . Все это не украшало Ученые советы указанных институтов, приклеивание ярлыков было надуманным, необоснованным[11].

В Институте истории искусств основная полемика развернулась между директором Института академиком и его заместителем . Академик держался очень достойно и в ответ на критику заявил , что тот «ломает стулья только потому, что не он их делал».

Следует отметить, что большинство обвинений, выдвинутых против упомянутых и других ученых, оказались совершенно неоправданными и впоследствии отпали. Но нанесенный моральный урон восполнить было уже невозможно, тем более что некоторые достойные ученые потеряли работу, у других было подорвано здоровье. Многие критики, мягко говоря, оказались в неловком положении.

Волна борьбы с космополитизмом захлестнула и институты естественно-технического профиля. Здесь были подвергнуты критике не только отдельные ученые, а, прежде всего, начался пересмотр авторства многих научных достижений мирового значения. Вместо восстановления приоритета русских ученых в различных областях знания отечественным ученым стали приписываться открытия, к которым они не имели отношения. Это было нелепо и, кроме вреда, ничего не принесло. Именно в те дни в качестве реакции на происходящее появилась известная шутка: «Россия — родина слонов».

За пределами Академии резкая критика звучала на истфаке МГУ, в других высших учебных заведениях. Заслуженные профессора критиковали друг друга, не стесняясь в выражениях. Результаты таких обсуждений внесли смятение в студенческие умы.

Должен отметить, что в Президиуме АН СССР проблемы борьбы с космополитизмом не обсуждались и никак не поощрялись. В этом большую роль сыграли вице-президент Волгин и член Президиума по кадрам . Они считали, что обвинения ученых в космополитизме часто были необоснованными. Многие ученые обращались за помощью к академику Никитину, и он их поддерживал. Отмечу еще только один факт: академик состоял на партийном учете в парторганизации Президиума АН СССР. Партбюро Института истории ставило вопрос о привлечении его к партийной ответственности, но партком Академии не стал этот вопрос рассматривать.

Перемены в работе Президиума АН СССР

В начале 1949 г. тяжело заболел академик-секретарь АН СССР академик . Возвращение его на работу затягивалось, и в аппарате поползли слухи, что он вообще не вернется. Говорили, что он как один из руководителей АН СССР несет ответственность за положение в биологической науке.

в тот период был очень занят, выглядел весьма озабоченным, часто ездил в ЦК ВКП(б), принимал солидных на вид посетителей, не работавших в Академии наук. рассказал, что поручил ему рекомендовать кандидата на должность академика-секретаря АН СССР.

Ситуация разрешилась в начале апреля: должность академика-секретаря Академии была упразднена, а вместо нее, по решению ЦК ВКП(б), был учрежден секретариат Президиума АН СССР, возглавляемый главным ученым секретарем. На эту должность был назначен профессор — заместитель министра высшего образования СССР, ранее работавший ректором Нефтяного института. Учеными секретарями стали кандидат философских наук , доктор биологических наук , доктор технических наук , доктор исторических наук и доктор физико-математических наук .

Жданова, работавшего заведующим сектором науки ЦК ВКП(б), членом секретариата вызвало много недоуменных вопросов. Было неясно, какую роль он будет играть, в чем состоит его «сверхзадача».

Встреча с Александром Васильевичем Топчиевым произвела на меня большое впечатление. Во время первой же беседы я понял, что он волевой человек, очень требовательный руководитель. внушительно: мощная фигура, крупное лицо с густыми черными бровями, пышная шевелюра, проницательные темные глаза. В его чертах сквозило нечто татаро-монгольское.

Должность главного ученого секретаря по положению должен занимать академик. Отсутствие академического звания затрудняло работу . В связи с этим Президиум АН СССР принял решение провести промежуточные выборы в Академию. Были объявлены две вакансии действительных членов: по химии и по экономике. Первая вакансия предназначалась для , а вторая — для , который исполнял обязанности академика-секретаря Отделения экономики и права. Соответствующая публикация появилась в газете «Известия». Это были самые малочисленные выборы за всю историю Академии. Все было прозрачно, и других кандидатов на объявленные вакансии никто не выдвинул.

В период подготовки к выборам академиков в стране возникла острая политическая ситуация — было вскрыто «ленинградское дело». Вознесенского вывели из состава Политбюро ЦК ВКП(б), освободили от должности председателя Госплана СССР, а затем и арестовали. был близок с , и, по-видимому, угроза нависла и над ним. За два дня до общих собраний двух отделений позвонил секретарь ЦК ВКП(б) и сообщил, что по решению выборы отменяются. Легко представить, каково было состояние и особенно . Однако для Александра Васильевича, как оказалось, еще не все было потеряно. Он долго обсуждал ситуацию с , который затем пошел к и уговорил позвонить по кремлевскому телефону , чтобы уточнить, распространяется ли запрет на избрание Александра Васильевича. В тот же день Маленков сообщил, что можно избирать.

Через день — 4 июня 1949 г. — состоялось Общее собрание Академии наук СССР. Оно проходило в конференц-зале Президиума АН СССР. Академик-секретарь Отделения химических наук академик информировал собрание, что Отделение единогласно выдвинуло на объявленную вакансию кандидатуру профессора, доктора технических наук .

Научная деятельность была освещена в выступлении академика и поддержана академиком . Президент Академии академик под аплодисменты присутствующих поздравил Топчиева с избранием действительным членом Академии и пожелал дальнейших успехов в научной и научно-организационной деятельности[12].

Общее собрание Академии наук внесло в Устав АН СССР дополнительную статью, касающуюся Ученого секретариата:

«Президиум Академии наук СССР имеет Ученый секретариат. Ученый секретариат по поручению Президиума Академии наук проверяет выполнение планов работы научно-исследовательских институтов и учреждений Академии, принимает меры по обеспечению выполнения этих планов и заданий правительства и докладывает Президиуму Академии наук, ведает делом подбора кадров, уделяет особое внимание укреплению слабых участков работы институтов и учреждений Академии»[13].

На Общем собрании присутствовал и член-корреспондент АН СССР . К нему подходили многие академики, жали руку, о чем-то разговаривали. Константин Васильевич шутил, иногда улыбался, был весьма приветлив. Я наблюдал со стороны и был поражен, насколько достойно он держался. По его виду невозможно было подумать, что человек перенес тяжелый удар и не знает, какова будет его дальнейшая судьба. Этот случай я запомнил навсегда. В трудные минуты жизни, а их пришлось пережить немало, как правило, вспоминал Константина Васильевича и старался держаться так же достойно.

Сын Константина Васильевича — Юрий — учился в институте на одном курсе со мной. Мы дружили, и я бывал у них в доме, знал всю семью. Много позднее Александра Павловна — супруга — рассказала мне, что в те тяжелые дни они на всякий случай закопали железную банку с ценностями и деньгами в одном из углов их дачного участка на Николиной горе.

Черные тучи, собравшиеся над в 1949 г., окончательно рассеялись после вышедшей в свет в 1952 г. брошюры «Экономические проблемы социализма в СССР». Как-то поздно вечером в кабинете Константина Васильевича раздался телефонный звонок и ему сообщили, что с ним будет говорить . Об этом разговоре мне рассказал сам Константин Васильевич. Конечно, он был и удивлен, и обрадован. Разговор шел об упомянутой работе Сталина. Он интересовался мнением Константина Васильевича, дал понять, что заинтересован в его рецензии. Почти сразу после окончания этого разговора Константину Васильевичу позвонил и попросил рассказать о состоявшемся разговоре со Сталиным. Константин Васильевич не скрывал, что для него это была вторая неожиданность.

В 1953 г. на больших выборах в Островитянов был избран действительным членом и одновременно вице-президентом Академии наук СССР по социальным и гуманитарным наукам. В этой должности он проработал почти 10 лет. Я регулярно бывал у него по различным служебным вопросам. Работать с Константином Васильевичем было легко и интересно.

Секретариат, возглавляемый академиком , быстро себя проявил. Его заседания проходили почти каждую неделю. На них рассматривались различные научные и кадровые проблемы, осуществлялась подготовка вопросов к обсуждению на заседаниях Президиума АН СССР. Здесь я познакомился с Юрием Андреевичем Ждановым, производившим впечатление сдержанного, но внимательного человека. На заседаниях Секретариата он не подчеркивал свое особое положение. Его выступления были корректными и по существу обсуждавшихся вопросов.

Наряду с научными проблемами Александр Васильевич взял на себя руководство финансовыми, административными и хозяйственными делами. Он внес в работу аппарата министерский стиль. Рабочий день для руководящих работников стал заканчиваться в полночь. Другие сотрудники расходились в 8–9 часов вечера.

Топчиева в Академии наук СССР быстро повышался. Этому способствовал его талант вникать в любые дела, принимать правильные решения, помогать научным сотрудникам, обращавшимся к нему за помощью или поддержкой. Он был требователен, но при этом всегда справедлив. Наплыв посетителей, желающих попасть на прием к Александру Васильевичу, стал настолько велик, что для сотрудников аппарата пройти к нему стало не простым делом. В приемной и кабинете непрерывно звонили телефоны. Бывали случаи, когда, просидев у него 40 минут, едва удавалось выбрать 5–10 минут для доклада. Остальное время съедали телефонные разговоры. Топчиев стал в Академии центром притяжения. Он освободил президента АН СССР от многих рутинных дел.

В июне 1949 г. я стал одним из участников события, имевшего всенародное значение, — празднования 150-летия со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Торжества начались 7 июня на заседании Академии наук в Колонном зале Дома союзов. Вступительное слово произнес академик . С докладом «Мировое значение Пушкина» выступил известный филолог-пушкинист . Затем последовали многочисленные приветствия и выступления иностранных гостей.

На следующий день участники торжеств специальным поездом выехали в Ленинград. Здесь состоялось посещение пушкинских мест, выставок, открытых в Государственном Эрмитаже и Русском музее. 10 июня все собрались в здании бывшего Царскосельского лицея, осмотрели Актовый зал и небольшую выставку, рассказывающую о восстановлении здания Лицея после разрушения его немцами, поднялись в комнаты лицеистов. В Актовом зале лицея состоялось торжественное заседание Президиума Академии наук. Вступительное слово снова произнес академик . С докладами выступили академик и член-корреспондент АН СССР . Зал был переполнен, интерес к выступлениям был огромен. Нормальному проведению заседания, к сожалению, явно мешала многочисленная осветительная аппаратура, использовавшаяся при съемках, которая не только перегрела помещение, но и порой ослепляла слушателей. Однако ради сохранения для истории такого знаменательного события собравшиеся это терпели.

На следующий день юбилейные торжества продолжались в Пскове, а 12 июня все выехали в Государственный Пушкинский заповедник. «В глубокой торжественной тишине поднялись делегации на холм Святогорского монастыря, где находится могила поэта. Вокруг… собрались замечательные люди нашего времени — наследники русской культуры — ученые, писатели, общественные деятели. Над могилой поэта возвышался скромный обелиск из серого мрамора… Делегации принесли сюда многочисленные венки — знаки внимания и любви к поэту — со всех концов Советского Союза»[14].

В тот же день в селе Михайловском состоялось открытие Дома-музея . Дом поэта и домик его няни — Арины Родионовны — были уничтожены фашистами. Усилиями научных работников и строителей они были восстановлены по старинным литографиям и чертежам.

После осмотра Дома-музея на большом лугу, заполненном тысячами людей, пришедших поклониться поэту, состоялся митинг. Его открыл кратким вступительным словом поэт Николай Тихонов. Президент Академии наук академик «отметил в своей речи, что никогда и нигде ни один народ не славил своих поэтов так, как славим мы Пушкина»[15]. Выступавших было много. После митинга начались народные гулянья, но вторая половина дня была омрачена страшной грозой. Собравшимися она была воспринята как слезы Господни по безвременно ушедшему из жизни поэту.

Участие в пушкинских торжествах оставило в моей памяти неизгладимый след. Это действительно было грандиозное событие. Его размах превзошел все ожидания. К этому моменту я не проработал в аппарате Президиума АН СССР еще и одного года, и поездка по пушкинским местам, встреча с известными учеными и писателями произвели на меня огромное впечатление. Это был неожиданный, бесценный подарок. Мне посчастливилось близко видеть , ежедневно слушать его выступления, дважды или трижды разговаривать с ним.

Подводя итоги 1949 г., остановлюсь на событиях весьма знаменательных для моей семьи. В июне жена — Марианна Брониславовна — успешно защитила диссертацию на соискание ученой степени кандидата физико-математических наук. Ее оставили работать на физическом факультете МГУ в качестве ассистента, но вскоре перевели на должность старшего преподавателя, что более чем удвоило наш семейный бюджет. В сентябре мы привезли сына Андрюшу из Казани, и он стал жить вместе с нами в общежитии. Это было не просто, но совершенно необходимо — мы без него очень тосковали. Сыну исполнилось в это время 3,5 года, и его удалось устроить в академический детский сад, находившийся на ул. Горького, недалеко от гостиницы «Якорь». Ходить в детский сад он не любил, но другого выхода у нас не было.

В ноябре 1949 г. я был избран заместителем секретаря партийной организации Президиума АН СССР. Это было почетное и одновременно довольно трудоемкое дело. В мои новые обязанности входила организация идейно-воспитательной работы в аппарате, активное участие во всех массовых политических кампаниях. Сочетать это с работой в Управлении кадров и учебой в аспирантуре было не просто. В то же время работа в парткоме способствовала более основательному знакомству со всеми подразделениями аппарата, их задачами и кадровым составом. Я сразу стал всем известен, что в тот период и впоследствии имело для меня немалое значение.

Среди воспоминаний, относящихся к этому периоду, остановлюсь еще на одном. В обязанность парткома входила организация подписки на Государственные займы. Партийные органы требовали завершить очередную подписку за несколько часов. В обычном учреждении это было просто, а вот в Президиуме АН СССР возникали определенные трудности. Дело в том, что все члены Академии получали в Управлении делами деньги за звание и должны были подписываться на заем в двух местах. Охватить подпиской москвичей было несложно — это делалось обычно по телефону. Тем же членам Академии, которые жили в других городах, вице-президент АН СССР , по сложившейся традиции, посылал телеграммы следующего содержания: «Если по предложению трудящихся правительство объявит подписку на заем, прошу сообщить, на какую сумму Вы подпишитесь». Ответные телеграммы приходили, как правило, в тот же день — система работала безотказно.

Во время очередной подписки я зашел в приемную и спросил у его референта Володи Полякова о состоянии дел. Он улыбнулся и показал мне три любопытные телеграммы. В одной академик в ответ на запрос Вячеслава Петровича сообщал из станицы Вешенской: «Подписываюсь как все». Прочитав ее, , по словам Полякова, произнес: «Шолохов и как все?» — и послал ему новую телеграмму: «Надеюсь, Вы подпишитесь не как все». Вторая телеграмма гласила: «Иду с передовыми». попросил Володю выяснить, кто из академиков подписался на самую крупную сумму. Оказалось, что это — он подписался на всю годовую сумму денег за звание академика. Вячеслав Петрович улыбнулся и сказал: «Вот так подпишите и ».

Наступил 1950 г., насыщенный событиями большого научного значения, а для меня еще и личного. Академия наук СССР готовилась к большим выборам действительных членов и членов-корреспондентов. Интерес к ним среди ученых был повышенным — последние большие выборы состоялись в Академии наук в 1946 г. Достойных кандидатов было более чем достаточно. Объявление о предстоящих выборах 15 февраля опубликовала газета «Известия». Предстояло избрать по 8 отделениям 20 академиков и 30 членов-корреспондентов.

Регистрация выдвинутых кандидатов была возложена на Управление кадров. Для меня это дело было новым, возникало много вопросов. Особенно сложно было готовить развернутую научную аннотацию на каждого кандидата. В ряде случаев приходилось прибегать к помощи ученых секретарей отделений, заместителей директоров институтов и т. д.

Начальник Управления кадров поручил мне подготовку проекта сообщения Академии наук о зарегистрированных кандидатах. В настоящее время процедура подготовки такого сообщения не представляет трудностей — она предельно упрощена. В тот же период все обстояло иначе: необходимо было указать основные сведения о кандидате, включая учреждение, должность, организации и ученых, выдвинувших кандидата, а также поддержавших его выдвижение. Большинство кандидатов добивались публикации самых широких сведений, в связи с чем возникало немало коллизий. Одна из главных задач состояла в том, чтобы в печать не попали секретные сведения о кандидате. В ряде случаев нельзя было указывать ни должность, ни место работы кандидата, ни наименование учреждения, его выдвинувшего. Приходилось искать выход, что было не просто. В этой работе мне, естественно, помогали другие сотрудники Управления кадров. приходилось советоваться с вице-президентами Академии и Главным ученым секретарем, с академиками-секретарями отделений.

Как-то поздно вечером Борисов, просмотрев очередной вариант сообщения, рассмеялся и сказал: «Все решать будет не публикация, не число поддержек, а тайное голосование академиков. Решают они, а десятки поддержек большой роли не играют. Например, на выборах 1946 г. в Отделении истории и философии кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР по специальности “философия” был выдвинут Институтом философии профессор . На Общем собрании Отделения академик произнес речь в его поддержку. Проголосовали, подсчитали голоса и оказалось, что Васецкий не получил ни одного голоса “за”. Тогда академик подошел к и сказал: “Вы так убедительно за него агитировали, а проголосовали против”. Марк Борисович засмеялся и ответил: “Я надеялся хотя бы одного чудака сагитировать проголосовать «за»”. И это не единичный случай», — закончил Борисов.

Сообщение о зарегистрированных кандидатах было набрано в типографии «Известий» и заняло две страницы. Верстка еще раз была тщательно выверена, и в середине апреля часов в 10 вечера (день не помню) я приехал в «Известия» к заместителю главного редактора по науке . Настроение было приподнятое — пройдет несколько часов, и с пачкой газет, еще пахнущих типографской краской, я уеду в Академию наук. Сообщение было поставлено в номер, но поздно вечером произошло неожиданное (можно сказать, немыслимое): главному редактору позвонили из ЦК ВКП(б) и запретили публикацию. Это сообщение прозвучало как гром среди ясного неба. На следующий день, вернее в тот же день, но только днем, стало известно, что выборы отменены.

Отмена выборов в Академию, когда уже были выдвинуты и зарегистрированы сотни кандидатов в действительные члены и члены-корреспонденты, явилась событием чрезвычайным. Оно нанесло ущерб авторитету Академии и моральный удар многим заслуженным ученым. Это был прямой произвол со стороны .

Причина отмены выборов вскоре выяснилась. В недрах ЦК ВКП(б) готовилась дискуссия по языкознанию. В день Победы — 9 мая 1950 г. — в «Правде» на первой странице был помещен большой портрет Сталина, а на четвертой странице (специальный вкладыш) была опубликована дискуссионная статья профессора Тбилисского государственного университета профессора «О некоторых вопросах советского языкознания». В статье содержался критический анализ основных положений общелингвистической теории академика . «Без преодоления этих ошибок, — писал автор статьи, — невозможно строительство и укрепление материалистической лингвистики. Если где и нужна критика и самокритика, то именно в этой области».

В мае и июне «Правда» опубликовала еще несколько больших статей — и против «нового учения» о языке , и в его поддержку. Дискуссия завершилась статьями Сталина «Относительно марксизма в языкознании» и «К некоторым вопросам языкознания». В этих статьях содержался разбор теоретических ошибок Марра, его учеников и последователей, были указаны пути их преодоления, развития советского языкознания на базе марксистско-ленинского учения. Весьма характерна концовка второй статьи Сталина: «Причиной застоя в советском языкознании является не “формализм”, изобретенный и его “учениками”, а аракчеевский режим и теоретические прорехи в языкознании. Аракчеевский режим создали “ученики” . Теоретическую неразбериху внесли в языкознание и его ближайшие соратники. Чтобы не было застоя, надо ликвидировать и то, и другое. Ликвидация этих язв оздоровит советское языкознание, выведет его на широкую дорогу и даст возможность советскому языкознанию занять первое место в мировом языкознании»[16]. Это был призыв к прямой расправе с инакомыслящими языковедами, что и было осуществлено по всей стране. Главной мишенью для критики стал академик . Хотя он и был ближайшим учеником Марра, он не мог, был просто не способен создать «аракчеевский режим в языкознании», о котором писал Сталин.

Итоги дискуссии по языкознанию имели для Отделения литературы и языка АН СССР серьезные последствия: как и после печально известной сессии ВАСХНИЛ, начались кадровые перестановки. Мещанинова освободили от обязанностей академика-секретаря, и эту должность занял академик Виктор Владимирович Виноградов. Без сомнения, он был крупным, признанным ученым-лингвистом, но, к сожалению, весьма сложным человеком, испытывавшим, по-видимому, неприязнь ко многим коллегам. По его инициативе произошла полная смена ведущих кадров в Отделении литературы и языка: директоров институтов, их заместителей, многих руководителей отделов и секторов, главных редакторов журналов и членов их редколлегий и т. д. Виктора Владимировича поддерживал секретарь ЦК ВКП(б) , и он этим широко пользовался.

В Президиуме АН СССР был освобожден от работы ученый секретарь профессор , который занимался Отделением литературы и языка. Несправедливость этого решения подтверждает тот факт, что в 1962 г. он был избран членом-корреспондентом АН СССР и стал директором Института русского языка.

В тот период и позднее академик на заседаниях Президиума АН СССР держался очень самоуверенно и не всегда тактично. Считая себя лучшим знатоком русского языка, он поправлял членов Президиума АН СССР, если они во время выступлений допускали ошибки в ударении или слишком сложно формулировали мысль. Это раздражало. Однажды сам Виноградов, выступая, сделал в одном слове неправильное ударение. Не успел он поправиться, как все члены Президиума АН СССР дружно засмеялись. После этого Виктор Владимирович перестал делать замечания.

Все предложения по освобождению и новым назначениям, вносимые , поступали в Управление кадров и докладывались руководству Академии. Процедура дальнейшего оформления была довольно сложной. Как раз в этот период тяжело заболел , и его положили в больницу. Его заместитель лечилась в санатории в Цхалтубо. Управление кадров оказалось без руководства. Через день меня вызвал в больницу Павел Арефьевич и сказал, что будет просить возложить на меня на время его болезни исполнение обязанностей начальника Управления. Дал ряд советов и указаний. В тот же день меня пригласил и попросил срочно приступить к выполнению новых обязанностей, похлопал по плечу и, видя мое смущение, сказал несколько ободряющих слов. Все происшедшее явилось полной неожиданностью, чувствовал я себя неуверенно, но необходимо было браться за дела. Среди документов в папке для доклада руководству лежали два письма в ЦК ВКП(б), уже подписанные Топчиевым. Их требовалось срочно доложить . Ранее у Сергея Ивановича я бывал только с делами о присвоении звания старшего научного сотрудника. Подход его к рассмотрению кадровых вопросов мне был неизвестен.

Подготовившись к докладу, я пошел на прием к президенту. Оказалось, что «первый блин получился комом». Существо дел я знал хорошо, а вот текст писем внимательно не прочитал. Меня, по-видимому, загипнотизировало то, что они уже имели несколько виз и были подписаны . В этом состояла моя ошибка. прочитал первое письмо и обратил мое внимание на отсутствие двух запятых. Письмо подписал и попросил поставить запятые. Со вторым письмом вышел полный конфуз — в нем оказались две грубые грамматические ошибки. Сергей Иванович отложил письмо, поднял на лоб овальные серебряные очки, взглянул на меня усталыми глазами и сказал: «Батенька мой, что это вы мне письма с ошибками принесли. Неужели я должен еще и корректором быть?» Эти слова врезались в мою память на всю жизнь. Я сгорел от стыда. Оправдываться было бессмысленно. Заверил Сергея Ивановича, что подобное больше не повторится, и попросил великодушно меня простить. Ошибки были на первой странице письма, а подписи на второй. Сергей Иванович подписал письмо — оно было весьма срочное — в ЦК его уже ждали. Снова сказал мне: «Не подведите меня, внимательно прочитайте страницу после перепечатки».

Данное Сергею Ивановичу слово я сдержал: после описанного случая проработал в аппарате Президиума 21 год и не получил больше ни одного подобного замечания. Экзамен на внимательность пришлось держать буквально через несколько дней. Мне принесли на визу распоряжение Президиума АН СССР, которое должны были подписать президент и главный ученый секретарь. Я прочитал, вызвал исполнителя документа и сказал, что в нем допущена грубая опечатка. Он прочитал текст и ответил, что все правильно: ни ошибок, ни опечаток он не находит. Тогда я показал опечатку — и мой коллега схватился за голову. В распоряжении значилось: «Президент АН СССР академик ». Показал это распоряжение еще трем сотрудникам Управления, но и они не нашли опечатку. Эта ошибка относилась к числу «глазных» — в таких случаях исполнитель документа, зная хорошо текст, не видит ошибки. Выяснилось, что в тот день начальник канцелярии Чаплиев, человек не очень сдержанный и тактичный в отношениях с подчиненными, вдребезги изругал машинистку. Его фамилия застряла у нее в голове, и она ее воспроизвела.

В середине июля вышел на работу. Гора с моих плеч свалилась. В тот же день он подписал у и распоряжение о назначении меня зам. начальника Управления кадров. Меня поздравили академик , другие ученые, многие сотрудники аппарата. Теперь я стал дважды заместителем: и в парткоме, и в Управлении. Оказанное доверие необходимо было оправдывать, а для этого следовало работать с удвоенной энергией. Силы и желание были, но не хватало времени, хотя в новом качестве мне приходилось работать едва ли не до полуночи. Если удавалось вырваться домой в семь-восемь часов вечера, это уже был праздник.

В воскресные дни вспоминал о моих аспирантских обязанностях: работал и дома, и в библиотеках. Моим научным руководителем в аспирантуре стал доктор экономических наук Иван Андреевич Гладков. Он был крупным специалистом по истории народного хозяйства СССР и возглавлял в Институте экономики соответствующий отдел. Иван Андреевич предложил мне написать диссертацию о рабочем контроле и национализации промышленности в Российской Федерации в 1917–1918 гг. Сказал, что в моем положении, когда приходится работать над диссертацией урывками, историческая тема более всего подходит — собранный и обобщенный материал не стареет. Кроме того, эта тема в последние годы приобрела актуальность: национализация промышленности осуществлялась в новых социалистических странах Европы и Азии, а также во многих капиталистических государствах Западной Европы. Эти аргументы звучали убедительно, я их принял и приступил к сбору материалов и документов (в том числе и архивных) для будущей диссертации.

В Управлении кадров в моем подчинении оказалась группа сотрудников, занимавшихся всеми гуманитарными отделениями, а также отдел молодых специалистов и недавно созданный наградной отдел. Президиум Верховного Совета СССР издал Указ о награждении научных сотрудников медалями и орденами за выслугу лет. Самая высокая награда — орден Ленина — давалась за 25 лет безупречной работы в науке. Предстояло разработать Положение о награждении применительно к Академии наук СССР. Проект Положения было поручено подготовить мне. На первый взгляд простое дело, на самом деле оказалось довольно сложным. В Академии, кроме чисто научных должностей, было много других, в том числе научно-организационных. В Положении следовало определить, работу в каких должностях следует включать в выслугу лет. Много споров возникло вокруг аспирантуры: включать ли учебу в ней в стаж научной работы? Было принято решение учитывать только в том случае, если поступлению в аспирантуру предшествовала работа, считавшаяся научной.