Мой ХХ век. Воспоминания (стр. 13 )

В Москву чехословацкие путешественники прибыли 14 сентября. В тот же день они были приняты председателем Промысловым. Нанесли визит президенту АН СССР академику и выразили ему глубокую признательность за прекрасную организацию Академией их путешествия по Советскому Союзу. В следующие дни они посетили Мавзолей, Кремль и квартиру . Путешественники имели многочисленные встречи и беседы с учеными Академии наук СССР. Были приняты председателем Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами .

Вместе с членами оперативной группы М. Зикмунд и И. Ганзелка проехали по новой кольцевой дороге вокруг Москвы. Мы ожидали, что о новой дороге они отзовутся с одобрением, но ошиблись. Чехословацкие путешественники раскритиковали кольцевую дорогу: и качество покрытия, и ее пропускную способность, и отсутствие разделительного барьера между полосами. Они подчеркнули, что следовало строить дорогу с учетом увеличения в ближайшее время грузопотока. Необходимы не четыре полосы, а 8 или 10. Пройдет с десяток лет, и дорогу придется расширять, а это потребует огромных капиталовложений. Сразу построить широкую скоростную окружную магистраль было бы и целесообразнее, и дешевле. Наши гости оказались правы. С большим опозданием кольцевая дорога была полностью реконструирована.

По просьбе М. Зикмунда и И. Ганзелки была организована их поездка в Объединенный институт ядерных исследований в г. Дубне. В книге отзывов института они оставили запись:

«Из всех 76 стран, по которым мы путешествовали до сих пор, мы только у вас нашли такую творческую атмосферу, в которой идеи, таланты и усилия ученых многих стран объединены в один могучий поток, направленный к познанию сущности мира, в котором мы все хотим жить»[47].

Встреча чехословацких путешественников с не состоялась – он был освобожден от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС. В Чехословакии политическая обстановка быстро менялась, появились признаки будущей «Пражской весны». Они спешили в Прагу и от поездки по Европейской части Советского Союза отказались.

Моя последняя беседа с ними произошла 5 октября. В отделе ЦК КПСС, занимавшемся социалистическими странами, попросили меня и встретиться с М. Зикмундом и И. Газелкой в неофициальной обстановке и выяснить их планы использования многочисленных материалов, собранных во время путешествия по СССР. Такая просьба не была случайной: из краев, областей и республик в ЦК поступала информация, что чехословацкие путешественники не всегда правильно воспринимают нашу действительность, нередко высказывают поверхностные суждения, делают ошибочные выводы и т. д. Вечером в «Серой гостиной» Дома ученых в их честь был устроен ужин, в
котором со стороны Академии приняли участие , и я. Разговор носил очень откровенный характер. Зикмунд и Ганзелка вспоминали много интересных эпизодов из своего путешествия по Советскому Союзу, а также по другим странам. Иржи Ганзелка рассказал, что когда они пересекали пустыню Сахару на своей первой серийного производства «Татре», то чуть не погибли. Они допустили непростительную ошибку — большой резиновый баллон с запасной водой привязали к заднему бамперу машины. От тряски резина протерлась, вода вытекла. Спохватились они, когда основной запас воды кончился. Началось обезвоживание организмов, а с ним и помутнение сознания, появились миражи. Их спас неожиданно услышанный гудок паровоза. Они развернули машину и скоро выехали к железнодорожным путям.

За ужином мы получили интересующую нас информацию. Ганзелка и Зикмунд благодарили нас за помощь, постоянно оказывавшуюся во время путешествия. В самом конце, в заключительном тосте, я выразил надежду, что собранные ими материалы никогда не будут использованы во вред советско-чехословацкой дружбе. Когда я произнес эти слова, Иржи Ганзелка вскочил и заявил, что он не ожидал услышать от меня такие слова и если бы не наши дружеские отношения, то он никогда больше не подал бы мне руки. Я сказал, что он меня неправильно понял, я имел в виду не его и Мирослава, а случайную утечку материалов в чужие руки. Конфликт был исчерпан. Однако будущее показало, что поставленный мной вопрос не был безосновательным.

На следующий день, 6 октября 1964 г., чехословацкие путешественники выехали на родину. До Бреста их провожал Рахманинов. Они очень торопились, ехали на повышенной скорости и без остановок. Герман Иванович успел купить в Москве два батона белого хлеба и любительскую колбасу. Взяли два больших термоса с кофе. Это скромное продовольствие поглощали в машинах, не делая остановок. В Бресте Рахманинов с ними тепло распрощался.

Защита докторской диссертации

В августе 1964 г. я отдыхал с женой и сыном Алешей в санатории «Гребешок» вблизи Гагр. Здесь я получил письмо от . Он сообщил мне, что вышла из печати моя монография, издана она хорошо, оставляет впечатление серьезного исследования. Мне, естественно, захотелось скорее вернуться в Москву, самому взять в руки книгу.

По существовавшим тогда правилам защита книги в качестве докторской диссертации могла состояться только через четыре месяца после ее опубликования. Предполагалось, что в этот период ученые ознакомятся с работой, возможно, появятся рецензии. Автореферат не рассылался, соискатель должен был представить только научный доклад для членов Ученого совета.

В сентябре «Правда» опубликовала информацию о книге. В краткой аннотации ей была дана высокая оценка. В те времена это имело большое значение, не могло остаться незамеченным. Тираж книги быстро разошелся. В ноябре были опубликованы три рецензии: в журнале «Коммунист» выступил академик , в журнале «Вопросы истории» и , в журнале «Мировая экономика и международные отношения» . Особенно важной для меня явилась рецензия , подчеркнувшего, что автор, анализируя революционные преобразования в различных странах, раскрыл не только общие закономерности, но и особенности социалистического обобществления средств производства в конкретных условиях каждой страны[48].

Я обратился в дирекцию Института экономики с просьбой принять книгу к защите на соискание ученой степени доктора экономических наук. Просьба была рассмотрена на Ученом совете, который утвердил трех официальных оппонентов: членов-корреспондентов АН СССР и и доктора экономических наук . Защита была назначена на декабрь в специализированном Ученом совете по истории народного хозяйства. Перед защитой неожиданно произошла полезная «репетиция»: меня пригласили прочитать доклады по проблемам, изложенным в монографии, в Министерстве обороны и в Партийном кабинете МГК КПСС. В первом и во втором случаях слушатели оказались очень квалифицированными, задавали много вопросов. После этих выступлений мне было совсем нетрудно написать научный доклад для членов Ученого совета.

Защита состоялась 21 декабря и прошла успешно. Критические замечания были, но без них защит не бывает. Голосование было почти единогласным: против проголосовали, кажется, один или два члена Ученого совета. В феврале 1965 г. диссертация была утверждена на основном Ученом совете Института экономики. Меня поздравили коллеги по работе, многие друзья. В те дни испытывал чувство удовлетворения. Оно было связано не только с получением докторской степени, но и с осознанием, что у меня есть способности к научной работе, которые в дальнейшем предстояло развить и реализовать.

В 1965 г. монография «Вопросы теории и практики социалистической национализации промышленности» вышла в издательстве «Наука» вторым тиражом. На нее поступило дополнительно более двух тысяч заявок из книготорговой сети и от отдельных читателей. В 1966 г. на основе этой монографии издательством «Прогресс» была издана на английском языке книга «Социалистическая национализация промышленности». В 1969 г. книга появилась на французском и испанском языках. За ней последовали и другие мои публикации.

Неожиданная командировка и необычное возвращение

В многочисленные обязанности вице-президента АН СССР академика входили и международные связи. Он возглавлял Советский Пагуошский комитет, часто принимал различные делегации, выезжал в заграничные командировки. Все это имело прямое отношение к моим новым обязанностям в Президиуме АН СССР. Так возникли точки соприкосновения с деятельностью Михаила Дмитриевича. Я стал частым «гостем» в его кабинете.

Международная известность Михаила Дмитриевича быстро росла, и он стал получать многочисленные приглашения из разных стран для участия в конференциях или для визитов по другим поводам. Принимать все эти приглашения он не мог, в большинстве случаев посылал в ответ письма с благодарностью, но были случаи, когда необходимо было ехать самому или, в крайнем случае, направить своего представителя в качестве наблюдателя. Дважды таким представителем пришлось быть мне. В феврале 1965 г. позвонил мне по телефону и попросил срочно зайти. Войдя в кабинет, я увидел, что академик чем-то серьезно расстроен. Он начал с того, что его очень подвел начальник Управления внешних сношений Корнеев. Михаил Дмитриевич получил приглашение в Загреб на заседание подготовительного комитета очередной Пагуошской конференции. Поехать он не мог и поручил Корнееву подумать о замене, тот же ничего не сделал, а за четыре дня до открытия заседания послал организаторам телеграмму с уведомлением, что никто из членов Советского Пагуошского комитета в Загреб не приедет. Это сразу стало известно советскому послу в Белграде, и он немедленно отправил в ЦК КПСС телеграмму с запросом о причине отказа и возможном изменении нашего отношения к Пагуошскому движению вообще. Миллионщикову пришлось объясняться с секретарем ЦК КПСС .

Рассказав все это, Михаил Дмитриевич попросил меня полететь вместо него. Это была пятница, а вылетать предстояло вечером в понедельник. Заседание начиналось во вторник после обеда. При этом он сказал: «Вы, во-первых, единственный имеете нашу многократную визу на выезд за границу, а во-вторых, на вас я могу положиться. Все указания о линии поведения мною будут подготовлены». Отказываться не стал. Сложность ситуации была понятна, хотя одновременно осознавал, что в Загребе мне будет очень непросто.

В самолете случайно познакомился с женой нашего посла в Белграде. Это означало, что посол и другие сотрудники посольства будут встречать самолет и окажут мне содействие в размещении в гостинице и оформлении утром следующего дня вылета в Загреб. Так оно и произошло. Настроение у меня улучшилось. Послу я рассказал о происшедшем в Академии наук недоразумении, которое могло получить международный отголосок. Он ответил, что на следующий день информирует МИД Югославии.

Заседание подготовительного комитета началось в 15.00. Присутствовало примерно 20 человек, которые между собой были хорошо знакомы. Я же всех увидел впервые. Меня представили, обменялись визитными карточками, и началась работа. Я внимательно слушал, записывал и на первом заседании решил не выступать, но все же в одном случае пришлось это сделать — ответить на не совсем корректную фразу, задевавшую позицию СССР по вопросам разоружения.

После ужина в голову пришла мысль пригласить к себе «на рюмку водки» двух представителей Чехословацкой Академии наук. Они охотно согласились. Юбилейная водка и черная икра произвели должное впечатление. Состоялся полезный разговор, во время которого я получил характеристику каждого участника заседания и информацию о возможных «подводных камнях». Теперь я был хорошо ориентирован и в дальнейшем чувствовал себя уверенно. Несколько раз выступал, отстаивая наши позиции. Все указания Михаила Дмитриевича были выполнены.

Заседание продолжалось три дня и закончилось вполне успешно. Надо было возвращаться в Москву. В тот период советские самолеты летали в Загреб не ежедневно, и мне предстояло оставаться в Загребе еще на одни сутки. Все участники встречи разъехались, и коротать целый день одному мне не хотелось. Выход был найден — можно было лететь югославским самолетом «Caravella». Так я и поступил. Вылетели по расписанию и через полтора часа совершили посадку в Варшаве. К сожалению, здесь произошла задержка — Москва не принимала. Однако часа через два вылет был разрешен. Моим попутчиком был югославский монтажник, работавший на строительстве высотных домов на новом Арбате. Он хорошо говорил по-русски, и за разговорами мы незаметно подлетели к Москве. Стюардесса объявила по радиотелефону, что через несколько минут самолет совершит посадку в Москве в аэропорту «Шереметьево». Действительно, самолет круто пошел вниз, включив тормозные устройства. Только тут я сообразил, что возвращаюсь в Москву на день раньше и встречать меня не будут. Это означало, что придется заказывать машину и ждать более часа. Впрочем, это меня не слишком огорчило. Главное, что примерно через два-три часа я буду дома. Пока я так размышлял, что-то изменилось: самолет неожиданно прекратил снижение, сделал разворот и круто пошел вверх. На это обратили внимание и другие пассажиры. Прошло минут десять, самолет выровнялся, и стюардесса сообщила ошеломляющую новость: в «Шереметьево» начался снежный ураган, видимость сократилась до 50 метров, посадка отменена, и мы возвращаемся в Варшаву. Во время обратного полета в салоне стояла мрачная тишина. Запас напитков был исчерпан, угощать нас было нечем. В Варшаве сели вполне благополучно, в зале для транзитных пассажиров угостили соками. Через некоторое время сообщили, что самолет возвращается в Загреб, а нас отправят в Москву на следующий день на советском лайнере.

В гостинице «Астория» меня разместили в одном номере с югославским монтажником. После хорошего ужина мы решили пойти в кинотеатр, как говорится, «убить» время. Кинокартина была неинтересной, но зато очень красочной. Основное содержание: морские разбойники похищают красивых девушек. Из кинотеатра мы вернулись в гостиницу, и я предложил пойти в буфет и выпить по паре бутылок пива. Предложение было охотно принято, но реализовать его оказалось непросто. Время было позднее, до закрытия ресторана оставалось минут 20, и официант на нас просто не обращал внимания. Он несколько раз проходил мимо и на мою просьбу не реагировал. Тогда мой спутник сказал, что сейчас он попробует сделать заказ: вынул два доллара, подозвал официанта, и тут же не столе появились и пиво, и орешки. Югослав торжествовал. «Видите, как здесь относятся к русским рублям», — сказал он.

В Москву мы прилетели по расписанию, и я поспешил к телефону, чтобы заказать в диспетчерской Академии наук автомашину. При этом совершенно забыл, что вернулся в Москву в обусловленный ранее день и тем же рейсом. В диспетчерской моей просьбе удивились и сказали, что вас уже поехала встречать жена. Все встало на свои места. Через несколько минут мы встретились с Марианной, и я поведал ей о моих приключениях.

В Президиуме АН СССР доложил академику о результатах работы подготовительного комитета, о принятых им решениях, о моих выступлениях. Он все одобрил, поблагодарил меня и, выслушав с улыбкой рассказ о моем обратном путешествии, сказал: «Хорошо то, что хорошо кончается».

Третья командировка в США

В конце февраля 1966 г. в США должны были состояться переговоры о заключении на очередной срок межправительственного Соглашения о культурном обмене между СССР и США. Делегацию и на этот раз возглавил . Он был уже председателем Комитета по культурным связям с зарубежными странами, имел ранг министра. Меня снова включили в состав делегации. В мою задачу входило одновременно провести переговоры о продлении соглашений с Национальной Академией наук и Американским советом познавательных обществ.

В конце февраля 1966 г., перед отъездом в США, я попросил академика разрешить мне после окончания переговоров остаться еще на один месяц в США для работы в Библиотеке Конгресса. Я собирался написать книгу по проблемам рабочего движения в странах Западной Европы и хотел познакомиться с новыми зарубежными публикациями по этой теме. Норайр Мартиросович сказал, что в принципе он не возражает, но не советует задерживаться в США. В ближайшее время будут объявлены очередные выборы в Академию. Их особенность состоит в том, что возраст кандидатов в члены-корреспонденты АН СССР будет ограничен 55 годами. «У вас есть шансы быть избранным», — закончил . Как оказалось, это была наша последняя встреча.

В самом начале переговоров сказал мне, что американская сторона особенно заинтересована в продлении соглашения между Академией наук СССР и Национальной Академией наук США. Он попросил меня не форсировать переговоры до тех пор, пока не будут решены принципиальные вопросы по межправительственному соглашению. Переговоры со мной и на этот раз вел профессор П. Доти. Он прилетал в Вашингтон на один-два дня для переговоров, а затем возвращался в Бостон. Заседания проходили в здании Государственного департамента. Выполняя указание , я занял довольно жесткую позицию, рассчитывая, что в нужный момент пойду на уступки и быстро закончу переговоры.

Перед началом очередной встречи 13 марта профессор П. Доти неожиданно выразил мне глубокое соболезнование. Увидев, что я изменился в лице, а следовательно, ничего не знаю, протянул мне газету, в которой было опубликовано сообщение о скоропостижной кончине в Москве известного специалиста по космической биологии академика . После потрясения, вызванного скорбным известием, не мог сразу сесть за стол переговоров и уехал в гостиницу. Встреча была перенесена на вторую половину дня. После ухода из жизни Александра Васильевича Топчиева неожиданная преждевременная кончина Норайра Мартиросовича для меня явилась второй тяжелой утратой и в лично человеческом, и в деловом отношениях. Он ценил меня, полностью доверял, и я мог всегда рассчитывать на его поддержку.

Через несколько дней Сергей Калистратович дал мне указание форсировать переговоры с Национальной Академией наук США. Очередное заседание было назначено на 10 часов, но П. Доти не прилетел. Из-за сильного тумана аэропорт был закрыт. Встречу перенесли на вторую половину дня, а затем снова отложили. П. Доти прилетел только в 21 час. Мне позвонили в гостиницу из Академии и сообщили, что переговоры начнутся в 22 часа. К назначенному времени я вместе с советником посольства Н. Ступарем приехал в Государственный департамент. Нас ждали, и по длинным полутемным коридорам мимо стоявших на углах охранников с автоматами провели в комнату, предназначенную для переговоров. После обмена приветствиями и разговора о трудностях перелета из Бостона в Вашингтон приступили к рассмотрению проекта соглашения. Почти по всем пунктам я пошел навстречу пожеланиям, высказанным ранее американской стороной (полученные мной в Москве указания позволяли это сделать). Доти была для меня неожиданной: он явно тянул время, поднимал новые вопросы, мои предложения не принимались. Сделали перерыв на кофе. Снова сели за стол переговоров, и тут П. Доти попросил меня ознакомиться с письмом, направленным Д. Бронком президенту АН СССР . В письме академика приглашали принять участие в очередном годичном собрании Национальной Академии в Сан-Франциско в апреле 1966 г. Указывалось, что ему будет предоставлена широкая возможность ознакомиться с проводимыми научными исследованиями в университетах и специальных лабораториях. В заключение письма Д. Бронк отмечал, что переговоры с зашли в тупик и их будет целесообразно продолжить во время пребывания в США.

Это был прямой выпад против меня. Ситуация, на первый взгляд, казалась безвыходной. Я передал письмо для ознакомления советнику посольства и стал думать об ответе, внешне сохраняя спокойствие, хотя, конечно, волновался. Для меня это был тест на зрелость. Мой ответ для американской делегации оказался неожиданным. Я сообщил, что в этом году не сможет принять приглашение и его официальный ответ Д. Бронк вскоре получит. Для такого заявления были основания. Перед отъездом в США я встретился с Мстиславом Всеволодовичем и спросил, как мне реагировать, если будет подниматься вопрос о приглашении его в США. Он ответил, что в 1966 г. посетить США не сможет, у него другие планы.

Мои слова у П. Доти и его коллег вызвали замешательство. Сорвать подписание нового соглашения они не могли. Я это понимал и отметил, что проведенный обмен мнениями был полезным, вероятно, о нем следует проинформировать президента Бронка и назначить еще одну встречу. В этот момент мне в голову пришла озорная мысль, и я продолжил: «Расскажу вам поучительную шутку. Однажды молодой человек, гуляя в веселый майский день в парке, встретил очаровательную девушку. Они познакомились, и он пригласил ее в кафе. Когда шампанское было выпито, а мороженое съедено, молодой человек спросил у девушки: “Верит ли она в любовь с первого взгляда?” Девушка улыбнулась и ответила: “Нет”. Молодой человек также улыбнулся и произнес: “Следовательно, нам придется встретиться еще раз”. Итак, господа, — продолжил я, — до новой встречи». Встал и пошел к двери. В этот момент перевод моих слов был закончен, американцы застучали ладонями по столу, что означало их одобрение, и вышли вслед за мной в коридор. П. Доти, прощаясь, сказал, что утром мне позвонят и сообщат о времени возобновления переговоров.

Вернулся я в гостиницу в два часа ночи и решил разбудить и все ему рассказать. Сергей Калистратович удивился моему вторжению, внимательно выслушал, одобрил занятую позицию, посмеялся над шуткой, рассказанной американцам, и выразил уверенность, что переговоры закончатся успешно. Так оно и произошло: в тот же день состоялось новое заседание, и на основе компромисса все трудности были преодолены. Очередное соглашение с Национальной Академией наук открывало дополнительные возможности для расширения научных контактов между учеными СССР и США.

Вскоре завершились переговоры и по межправительственному соглашению. Стороны договорились о дне и часе его подписания. С американской стороны это должен был сделать государственный секретарь Дин Раск. Казалось, все ясно, и мы забронировали места в самолете. На прием в советском посольстве, кроме участников переговоров, были приглашены и гости. И вот тут произошло неожиданное. Приехавший на подписание государственный секретарь сказал, что оно откладывается: президент США Джонсон запросил соглашение на 48 часов для ознакомления.

Прием в посольстве отложить было невозможно: гости пришли, стол был накрыт. Это был самый скучный прием из всех, в которых я участвовал. Тосты, естественно, не произносились, пили и ели молча. Настроение у всех было сумрачным.

В Москве через несколько дней открывался очередной съезд КПСС. был избран делегатом и не мог задерживаться в США. В тот же день он вылетел в Москву. На другой день покинули Вашингтон все члены делегации. Президент США не внес в текст межправительственного соглашения изменений, и с советской стороны его подписал Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в США , а с американской — помощник государственного секретаря США Ледди.

В те дни я шутил, что если в старости буду писать мемуары, то обязательно одну из глав озаглавлю: «50 дней и одна ночь в Государственном департаменте США». Оказалось, что шутка стала былью.

Очередные выборы в Академию наук СССР в 1966 году

В Москву, после окончания переговоров в США, я вернулся в двадцатых числах марта. Обязанности главного ученого секретаря временно исполнял член-корреспондент АН СССР . Доложил академику о проведенных в США переговорах и передал ему текст соглашений с Национальной Академией наук США и Американским советом познавательных обществ. Мстислав Всеволодович одобрил мои действия и подписал соглашения.

Прошли три-четыре дня, как никогда спокойные, поскольку писем мне на визу больше не приносили. Я не был этим огорчен, но решил доложить . Он меня выслушал, сказал, что спросит президента. По-видимому, Мстислав Всеволодович решил не возобновлять сложившуюся практику визирования. Возможно, сыграл свою роль тот факт, что из директивных органов за три года не поступало замечаний. С моих плеч свалился большой груз.

Объявление о выборах в Академии наук СССР было опубликовано в газете «Известия» 18 апреля. На выдвижение кандидатов был установлен месячный срок. В члены-корреспонденты АН СССР могли выдвигаться ученые не старше 55 лет. Такое возрастное ограничение вводилось впервые. Его цель — осуществить омоложение академического корпуса. Не все отделения были с этим согласны. Среди ученых, достойных избрания членами-корреспондентами АН СССР, было достаточно много лиц старше 55 лет. Некоторым повезло: их выдвинули и избрали прямо действительными членами, что ранее в Академии случалось крайне редко. Например, в Отделении наук о земле так стал академиком , в Отделении общей биологии — , в Отделении физиологии — и .

Моя научная работа была тесно связана с Институтом экономики. В нем закончил аспирантуру, защитил кандидатскую и докторскую диссертации. Под грифом Института были опубликованы две мои монографии. Я был членом одного из специализированных Ученых советов, принимал участие в коллективных трудах. С учетом этого было вполне естественно, чтобы моя кандидатура в члены-корреспонденты АН СССР была выдвинута именно этим Институтом. На Ученом совете Института экономики это сделал член-корреспондент АН СССР . Голосование было открытым, и, по словам профессора , против были подняты две или три руки. Я представил необходимые документы и вскоре был зарегистрирован в Управлении кадров в качестве кандидата по специальности «экономика». В Отделении экономики по этой специальности было объявлено 5 вакансий.

Дирекция Института экономики разослала во многие экономические научные учреждения сообщение о выдвинутых кандидатах с просьбой их поддержать. Так, я получил более десятка поддержек, в том числе и от учреждений, которые мне не были известны. Месяц, отведенный на выдвижение, истекал, казалось, все обстоит нормально, но в середине мая я получил информацию, которая меня серьезно обеспокоила. Ко мне зашла сотрудница издательства «Наука» . Она была издательским редактором моих монографий и рассказала, что, когда она находилась в квартире , где обсуждала с академиком вопросы публикации его трудов, к нему пришли две сотрудницы Института экономики. Они сказали, что выполняют поручение партбюро института. Им дано указание выяснить, как голосовали члены Ученого совета при выдвижении кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР. Станислав Густавович ответил, что он поддержал всех выдвинутых кандидатов. В тот же день мне позвонил директор Института экономики член-корреспондент АН СССР и сказал, что партбюро института обвинило его в неправильном подсчете голосов при выдвижении моей кандидатуры и приняло решение произвести опрос всех членов Ученого совета, принимавших участие в голосовании. В разговоре со мной Лев Маркович выразил свое несогласие с этим решением и подчеркнул, что считает его совершенно не оправданным.

Замысел членов партбюро был понятен: сфальсифицировать путем опроса действительные итоги голосования и в последний день регистрации сообщить в Президиум АН СССР, что кандидатура была представлена ошибочно — Ученый совет проголосовал отрицательно. Такое отношение ко мне можно объяснить только тем, что я был учеником , продолжал с ним сотрудничать, а Иван Андреевич с частью членов партбюро, как говорится, «был на ножах». Мое избрание укрепляло его позиции.

В сложившейся ситуации следовало срочно действовать. Иноземцеву в газету «Правда», где он в то время работал заместителем главного редактора по международному отделу, и договорился о встрече. Рассказал Николаю Николаевичу о складывающейся ситуации. Он был возмущен и тут же написал в Президиум АН СССР письмо о выдвижении меня кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР. На следующий день это выдвижение поддержали член-корреспондент АН СССР , академики и . Таким образом, независимо от результатов опроса (а он не дал, как потом выяснилось, ожидаемого партбюро результата) мою кандидатуру снять стало невозможно.

В Отделении экономики выборы состоялись 28 июня. В первом туре избрали меня и доктора экономических наук , во втором — докторов экономических наук и , в третьем — доктора экономических наук . Хочу отметить, что я получил больше всех голосов «за». Это лишний раз подчеркнуло несостоятельность моих недоброжелателей.

После выборов в Отделении истории ко мне зашел и сказал, что его тоже избрали кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР, но пока условно. Я удивился такой формулировке, а Юлиан Владимирович пояснил: голосовал 21 член отделения. и он в первом туре получили по 14 голосов «за» и по 7 «против». Однако оказалось под сомнением исходное число голосовавших: не ясна была правомерность исключения из него члена-корреспондента АН СССР , который уехал в археологическую экспедицию в пустыню Гоби. Эта пустыня расположена на территории СССР и Монголии. Если в день выборов экспедиция находилась на нашей территории, его отсутствие считалось не оправданным, списочный состав голосующих увеличивался на единицу, и для избрания требовалось получить минимум 15 голосов. Окладников в день выборов был в Монголии, тогда это рассматривалось как зарубежная командировка и он исключался из списочного состава. Вот такой возник казус. В разные концы полетели телеграммы с запросами, и, к облегчению заинтересованных лиц, Алексей Павлович оказался в тот день в Монголии. Переголосовывать не пришлось.

Общее собрание Академии наук проходило 1 июля в Доме ученых. По случайному совпадению в этот день я уезжал в составе делегации партийных работников в Германскую Демократическую Республику. Возглавлял делегацию заместитель заведующего Отделом науки ЦК КПСС . Поезд отходил в 17 часов. Я стоял с чемоданом около двери, когда раздался телефонный звонок. Заместитель начальника Управления кадров поздравил меня с избранием в состав Академии.

В Берлин прибыли поздно вечером. И хотя это была вторая командировка в Германию, я продолжал испытывать противоречивые чувства: вспоминал войну, тяжелое ранение, погибшего в Ленинграде от голода брата Николая, убитых на фронте друзей. Можно ли это забыть, можно ли простить? Чувство неприязни я испытывал в течение нескольких дней, но затем пришло понимание, что мы встречаемся с людьми, которые не несут ответственности за злодеяния гитлеровцев, и большинство из них не воевало. Отношение к нам было очень хорошее. Мы проехали по территории ГДР на автомашинах более 500 километров, увидели много интересного.

В Москву делегация вернулась 12 июля. Здесь меня ожидала приятная новость: был избран действительным членом Академии, а и ее членами-корреспондентами.

Глава пятая

АКАДЕМИЧЕСКОЕ ЗВАНИЕ

КО МНОГОМУ ОБЯЗЫВАЕТ

Участие в Генеральной конференции ЮНЕСКО

Летом 1966 г. во время отдыха вместе с Марианной в санатории в Сочи, размышляя о дальнейших планах после избрания членом Академии наук СССР, пришел к выводу, что необходимо более тесно сотрудничать с одним из экономических институтов, выбрать направление научных исследований на ближайшие годы. Обсудил мои соображения с женой, и она их полностью поддержала. По ее мнению, дальнейшая моя карьера в науке не могла получить развитие без работы в одном из институтов Академии.

Меня все больше интересовали социально-экономические процессы, происходящие в странах Западной Европы. Вероятно, в какой-то мере здесь сказались мое участие в развитии международных научных связей и специальное высшее образование. Выбор остановился на Институте мировой экономики и международных отношений.

В Москве ожидала новость: меня включили в состав советской делегации, выезжающей в октябре в Париж для участия в XIV Генеральной конференции ЮНЕСКО. Такие конференции проходили каждые два года, в них принимали участие делегации более ста стран. Главная задача — утверждение программы деятельности ЮНЕСКО на двухгодичный период. За каждым пунктом программы стояли крупные ассигнования, и, естественно, все делегации стремились в этой программе отразить свои интересы. Обычно Генконференция продолжалась дней 40–45. В связи с этим решил отложить обсуждение вопроса о работе в ИМЭМО с его новым директором до возвращения из командировки.

Делегацию возглавлял председатель Комиссии СССР по делам ЮНЕСКО . Украина и Белоруссия были членами ЮНЕСКО, имели в Париже свои представительства и также направляли на Генеральную конференцию небольшие делегации. В Париж было решено ехать поездом. Наши три делегации заняли весь спальный вагон. дела задержали в Москве, и он прилетел в Париж самолетом почти одновременно с приездом делегации.

Впервые я ехал поездом через всю Европу. Это было интересно. Мне повезло: моим соседом по купе оказался Женя Радциг, представлявший в делегации МИД СССР[49]. Нам вдвоем было приятно: вспоминали учебу в институте, наших общих друзей, рассказывали друг другу о различных событиях в жизни. Время текло незаметно. В соседнем купе ехал Геннадий Можаев — помощник . Он как-то в разговоре упомянул, что в Кельне представитель советского посольства в ФРГ должен передать какие-то материалы. В Кельн мы приехали примерно в 8 часов утра. Я вышел в коридор и увидел человека, который ходил вдоль вагона и заглядывал в окна. Понял, что это и есть представитель посольства. Помахал ему рукой, он заулыбался и вошел в вагон. Сказал ему, что летит самолетом, и указал купе его помощника.

После отправления из Кельна сели завтракать. Женя разлил по стаканам остатки армянского коньяка, выпили и пожалели, что мало. Раздался стук в дверь, и, как бы откликаясь на наши мысли, появился Можаев с большой бутылкой французского коньяка. Сказал, что бутылку привезли в подарок Сергею Калистратовичу и он считает целесообразным выпить коньяк за его здоровье. Налил нам по полному стакану. Мы очень весело продолжили завтрак. Год или два спустя после описываемых событий я приехал к на дачу. Рассказал, как весь вагон пил за его здоровье французский коньяк. Мой друг искренне посмеялся.

На вокзале в Париже нас встречали, за нами приехало порядка двадцати автомашин. Обратил внимание, что в багаже украинской делегации были не только чемоданы, но еще порядка десятка деревянных ящиков, обитых железными полосками. Е. Радцига встречал его друг Анатолий Красиков, работавший в Париже руководителем представительства ТАСС. Он отвез нас в гостиницу и пригласил к себе на ужин.

Вечером по дороге к дому заехали в рыбную лавку и купили несколько дюжин устриц. Я сказал, что устриц не ем и на мою долю их покупать не нужно. Однако получилось все наоборот. На богато накрытом столе стояли две бутылки кальвадоса, были и другие напитки. Кальвадос никогда не пил, читал книги, где герои, особенно у Ремарка, по поводу и без повода пьют кальвадос. Попросил мне налить рюмку, затем вторую. Напиток понравился, и вдруг у меня прорезалось желание отведать устриц, хотя раньше от них всегда отказывался. Мои товарищи стали меня шутливо упрекать, что я лишил их возможности насладиться устрицами — ведь на мою долю их не купили.